Давно не отпускавшая обида стянула Саре Холдстек рот, бросила румянец на щёки; пальцы, сжатые в кулаки, побелели до костяной белизны, пока она рассказывала о том, что пережила больше двух лет назад — когда за одну неделю на неё подали в суд трое клиентов, и это, как выяснилось, оказалось самым мягким из ударов. Её боль от предательства и от того, что её выставили дурой, со временем не притупилась, и Джейн было мучительно на неё смотреть.

Адвокат Сары, Мэри Уайетт, пятнадцать лет вела её дела и уверяла, что иски пустые, что в действиях истцов чувствуется сговор и намерение опорочить её имя, и что переживать слишком сильно не нужно. Через три дня, без всяких объяснений, Мэри отказалась от неё как от клиента и перестала брать трубку. Другой адвокат согласился — и на следующий день передумал. Пока третий уговаривал её решить всё миром, шести-квартирный дом, принадлежавший Саре, внезапно оказался в списке Агентства по охране окружающей среды — как строение, стоящее на земле, заражённой крайне токсичными химикатами; а ещё через три дня ей пришла повестка из департамента здравоохранения: явиться на слушание о том, какой опасности подвергаются жильцы этого дома. К тому времени ревизоры налоговой уже шесть рабочих дней сидели в офисе её бухгалтера, перелопачивая счета в поисках признаков отмывания денег.

Теперь Сара ткнула пальцем в фотографию Саймона Йегга, лежавшую перед ней на столе.

— Это было в пятницу вечером. Эта предательская змея усадила меня на то, что он назвал «разговором по душам». Сказал, что все мои беды — работа его друзей, имён он, конечно, не назовёт. Самодовольная скотина хотела развода. Он поставил мне ультиматум по разделу имущества: всё, что он привнёс в брак, заключённый восемнадцать месяцев назад, остаётся ему… и ещё семьдесят процентов моих активов — а мне великодушно оставляет «деньги на новый старт». Взамен он обещал, что иски исчезнут, проверка налоговой быстро завершится в мою пользу, и дом снимут со списка заражённых объектов.

— Ты правда верила, что он способен всё это устроить? — спросила Джейн.

— Всё, что со мной происходило, было таким… диким, ненастоящим. Я уже не понимала, чему верить. Он изменился — это было как удар. Всегда был таким ласковым, таким… любящим. А тут — снисходительный, жестокий, смотрит на меня с презрением. Я сказала ему убираться. Сказала, что этот дом был моим ещё до свадьбы и всегда останется моим.

— И что заставило тебя отступить?

Сара посмотрела на одно зашторенное окно, потом на другое — не потому, что там можно было что-то увидеть, а словно её взгляд искал темноту, которая не отвечает.

— Тогда он назвал имена.

— Те самые «друзья».

— Да. Он сказал: если я не соглашусь, меня уничтожат. Что меня не просто разорят. Что меня заставят молить о смерти.

— И ты ему поверила.

— В тот момент — да.

Она сглотнула, словно снова почувствовала вкус той минуты.

— На следующий вечер, в субботу, около девяти, я сидела на диване и смотрела кино, одна… и вдруг что-то ударило меня в затылок. Я подумала — упала с полки тяжёлая книга. Но руки у меня за спиной уже стягивали пластиковыми стяжками. Я даже не успела закричать: мне зажали рот, в нос ударил резкий запах, и я отключилась.

Сара смотрела на Джейн, но глаза её были направлены не сюда, а туда — в прошлое.

— Я очнулась на полу… в ванной. В чужой ванной. Под потолком горела одна-единственная лампочка. Рядом стояли двое мужчин и женщина. На них были латексные маски — такие, как на Хэллоуин: гладкие лица без выражения. Глаза — как стеклянные. Рты — тонкие прорези. Они не назвали себя, не представились. Они вообще не говорили — только женщина, иногда. Я не знаю, сколько времени прошло. Наверное, часы. Я лежала на боку, с кляпом во рту. Они били меня. Не до крови — так, чтобы синяки. Чтобы больно. Чтобы я понимала.

Она снова сжала кулаки.

— Потом меня подняли и вывели из ванной в спальню. Меня раздели. Они… фотографировали. Я просила, умоляла… Они смеялись. Женщина сказала: «Это для Саймона. Он должен знать, что мы сделали то, что он заказал». А потом… они заставили меня подписать бумаги. Я не видела, что именно, мне не дали прочитать. Руку вели по строкам, как ребёнку. Я была… вещью. Не человеком. Просто вещью.

Голос её стал ровным, выхолощенным, будто она так много раз прокручивала это в голове, что стёрла остроту и научилась говорить об этом без слёз. Но что память всё равно жива, выдавали побелевшие губы, горячие щёки и напряжённая, будто защищающаяся от удара, поза.

— Они отвели меня в ванную, — продолжила она всё тем же страшно спокойным голосом. — Женщина наполнила ванну холодной водой. И льдом. Кубиками из кухонного ледогенератора. Много льда. Меня заставили сесть в ванну.

— Переохлаждение — эффективная пытка, — сказала Джейн. — Её используют, когда не хотят оставлять следов.

— Один мужчина сел на унитаз. Другой принёс стул. Женщина села на край ванны. И они разговаривали о фильмах, о телевидении, о спорте — так, будто меня там нет. Если я пыталась говорить, она била меня шокером в шею, а потом держала мою голову над водой за волосы, пока судороги не проходили.

— Сколько это длилось?

— Я потеряла счёт времени. И это был не один раз. Они делали это снова и снова — весь уик-энд.

Джейн перечислила симптомы переохлаждения:

— Неконтролируемая дрожь, спутанность сознания, слабость, головокружение, невнятная речь.

— Холод — это своя, особенная боль, — сказала Сара.

Она закрыла глаза, наклонила голову и могла бы сойти за молящуюся женщину, если бы руки снова не свело в кулаки.

Джейн ждала в терпеливой тишине, а Сара сидела в ледяном молчании унижения, пока Джейн не сказала:

— Дело было не только в боли. Конечно, они хотели, чтобы тебе было плохо. И страшно. Но главным было унижение. Сделать тебя беспомощной, покорной, сломать твою волю стыдом.

Когда Сара наконец заговорила, голос её дрожал так, словно игольчатый холод той давней пытки снова колол ей кости.

— Мужчины… когда им надо было…

Джейн избавила её от необходимости договаривать:

— Когда им хотелось в туалет, они делали это в ванну.

Сара подняла голову и встретилась с Джейн взглядом.

— Я никогда не могла бы представить, что кто-то способен на такое… так презирать человека.

— Потому что ты раньше не сталкивалась с такими, как они. А я — сталкивалась.

Дрожь в голосе Сары изменилась: теперь её вызывали не воспоминания о холоде и унижении, а ядовитая, праведная ярость.

— Ты сделаешь с Саймоном то же, что те трое сделали со мной?

— Я так не работаю, Сара.

— Он заслуживает худшего.

— Ты разрушишь ему жизнь?

— Возможно.

— Заберёшь его деньги?

— По крайней мере, часть.

— Убьёшь его?

— Если я заставлю его сказать то, что мне нужно, другие люди, скорее всего, убьют его за то, что он настучал на них.

Сара обдумала это.

— Во что ты ввязалась?

— Тебе лучше не знать. Но если ты хочешь вернуть своё самоуважение — вернуть полностью, — тебе придётся мне помочь.

Снаружи шумели дождь и ветер. В голове Сары Холдстек — буря не меньшая.

И тогда она сказала:

— Что ты хочешь узнать?