Тануджа Шукла стояла в глубине переднего двора, под дождём и в темноте, промокшая до нитки, продрогшая, одинокая — и при этом безумно счастливая, — когда приехали убийцы. Впрочем, конечно, не сразу поняла, что это именно убийцы.

Ей было двадцать пять; с раннего детства она была одержима творческом и как раз писала небольшую повесть, в которой промозглая, залитая дождём ночь служила и атмосферой, и метафорой одиночества, духовной хвори. Понаблюдав за ливнем из окна кабинета на втором этаже, она воспользовалась случаем окунуться в стихию — чтобы лучше прочувствовать, что испытывает её главный персонаж во время долгого пешего пути в бурю. Многие авторы «серьёзной» прозы с фантастическими примесями считали исследование излишним, но Тануджа верила: в основе писательского мускулистого вымысла — фантазии — должен лежать костяк правды, а эти две вещи обязаны быть связаны сухожилиями точных фактов и хорошо подмеченных деталей.

Её брат-близнец Санджай, который был младше Тануджи на две минуты и куда язвительнее, сказал: — Не переживай. Когда ты умрёшь от воспаления лёгких, я допишу твою историю, и последние страницы будут самыми лучшими.

Джинсы и чёрная футболка напитались водой; сперва они липли к телу, как утяжелённое одеяло, которым снимают тревогу, а потом словно растворились — и ей казалось, что на ней почти ничего нет, кроме синих кед, будто она голая в этой буре, уязвимая и одна. Ровно так же, как её герой в повести. Она мысленно отмечала телесные ощущения — для будущего текста — и была сейчас довольнее, чем весь день.

Дом стоял в конце двухполосной дороги, на трёх акрах, в восточных холмах Орандж-каунти, в бывшей «лошадиной» местности, хотя на их участке лошадей давно не держали. Вокруг тянулась белая ограда: доски с проволочной сеткой внутри. Перед въездом на длинную подъездную дорожку были ворота из тех же материалов.

Ливень барабанил по земле и гремел по асфальту, словно бесконечное множество костей, перекатывающихся в стакане; а на стоящем рядом вековом живом дубе тысячи жёстких овальных листьев превращались в языки, что озвучивали дождь, поднимая хор шёпотов. Вместе они складывались в гул далёкой толпы — и этот гул надёжно прятал звук приближающегося мотора.

Поскольку дом Шуклы был последним перед тупиком с площадкой для разворота, огни, ползущие с юга, задели Тануджу любопытством. Никого не ждали. В мутной мгле бесшумное, как ей показалось, средство передвижения будто плыло по волне тумана, что клубился над мокрым полотном; фары гнали перед собой стаи теней, которые крыльями метались по эвкалиптам на другой стороне дороги.

Машина остановилась у ворот — не носом внутрь, а поперёк подъездной дорожки, словно перекрывая выезд с участка.

Распахнулись двери, вспыхнул свет в салоне, обозначив габариты крупного внедорожника. Водитель погасил фары — и когда захлопнулась последняя дверь, машина почти исчезла.

Тануджа так долго стояла под ливнем, что глаза полностью привыкли к темноте. Дощатые ворота были выкрашены белым — и она различала их даже на таком расстоянии: не столько ворота, сколько бледный, загадочный знак, какой-то таинственный иероглиф, зловеще плывущий в ночи. Она увидела и трёх смутных фигур, карабкающихся через ограду.

Снаружи, на столбе, висел переговорный блок: посетители должны были нажать кнопку и представиться, после чего ворота открывали из дома. Эти же новоприбывшие проигнорировали переговорник и полезли через доски — значит, они не гости, а незваные люди с недобрым умыслом, а то и похуже.

В тёмной одежде, с чёрными волосами и смуглой, «мумбайской» кожей Тануджу было трудно заметить, пока она держалась подальше от света, вытекающего из окон. Она развернулась и кинулась к могучему дубу, который собирал дождь и гнал его по жилкам листьев, срывая вниз сотнями густых струй.

Она на мгновение обернулась — и увидела троих крупных мужчин, спешащих по подъездной дорожке; капюшоны, тяжёлая уверенная походка — словно сатанинские монахи, вышедшие по какому-то адскому делу.

Её жизнь редко бывала драматичной — разве что в тех сценариях, которые рождались у неё в голове и становились текстом. Никогда прежде сердце не колотилось так, как сейчас, будто в груди у неё были и молот, и наковальня.

Она сорвалась от дуба и побежала вдоль южной стены дома, избегая полос света из окон. На заднее крыльцо. Две двери: одна вела на кухню, другая — в заднюю прихожую, но обе, разумеется, были заперты.

Она нащупала в кармане ключ, уронила его, схватила с досок и влетела в заднюю прихожую, где перед выходом в бурю оставила смартфон. Стройная, спортивная, Тануджа обычно двигалась с танцевальной грацией. Но сейчас, оставляя за собой дождевую воду, она поскользнулась на виниловой плитке и упала.

Слева дверь соединяла заднюю прихожую с кухней, прямо — выходила в коридор первого этажа. Тануджа вскочила; мокрые кеды скользили, будто она на льду, и она распахнула дверь — и увидела Санджая. Он вышел из кабинета и был уже у дальнего конца коридора, в прихожей-холле, где как раз открывал входную дверь.

Предупреждать было поздно. Тануджа надеялась, что ошиблась: что разыгравшееся воображение увидело угрозу там, где её нет.

Первого человека у двери она знала: Линкольн Кроссли, помощник шерифа. Линк был женат на Кендре, которая служила приставом в окружном суде. У них был шестнадцатилетний сын Джефф и лабрадор-ретривер по кличке Густав. Люди они были хорошие — и на миг Тануджа почувствовала облегчение.

Но Кроссли, не дожидаясь приглашения, и двое мужчин за его спиной шагнули через порог в ту же секунду, как дверь открылась, и своей напористостью оттеснили Санджая назад. Ни на ком не было формы, а кто бы ни были эти двое, поведение Кроссли не походило на порядок действий для офицера закона.

Тануджа не расслышала, что сказал Линк Кроссли и что ответил Санджай, хотя услышала, как помощник шерифа произнёс её имя. Она почти прикрыла дверь задней прихожей, оставив узкую щель, и наблюдала оттуда, ощущая себя ребёнком — маленькой, ничего не понимающей девочкой, которая случайно стала свидетелем странной и тревожной взрослой сцены.

Кроссли обнял Санджая за плечи одной рукой — но в этом жесте Тануджа прочла нечто куда более тёмное, чем соседская расположенность. Кроссли был гораздо крупнее Санджая.

Один из людей Кроссли вытащил пистолет, быстро пересёк холл и поднялся по лестнице, словно его вовсе не волновало, что с ботинок и куртки вода ручьями течёт на ковёр и деревянный пол.

Когда третий мужчина закрыл входную дверь, вышел из холла и исчез в гостиной, будто обыскивая дом, Тануджа выдвинула ящик в шкафчике задней прихожей, достала фонарик, схватила со столешницы телефон и бросилась бежать. Она пересекла крыльцо, перемахнула через перила и поспешила через задний двор — в ветер и дождь, не решаясь пока включить свет. Её плодородное воображение рождало кошмары о крайнем насилии, об изнасиловании, о непереносимом унижении — и одновременно сочиняло отчаянные сцены, в которых она теми или иными способами сумеет спастись и спасти брата.