В восемь тридцать тем утром Джейн Хоук разбудил сигнал будильника на её наручных часах. Она поднялась с дивана и подошла к окну в кабинете Саймона Йегга. Некоторое время она стояла в раннем свете, который где-то ложился на её ребёнка и на могилу мужа и который для неё был светом любви, соединяющей их вопреки расстоянию и времени — в жизни и в смерти. Ей не хотелось больше спать, и усталости она не чувствовала.

В ванной, примыкавшей к кабинету, она умылась и поправила парик цвета воронова крыла. Она вынула цветные линзы, опустила их в раствор в футляре, и, когда это затмение кончилось, её глаза, встретившиеся с ней в зеркале, оказались синее океанов.

Она спустилась вниз, в домашний театр, где Саймон лежал связанный и вонял мочой. Как если бы опорожнение мочевого пузыря подстегнуло печень выработать поток желчи, лицо его распухло от ярости — и бледное, и пунцовое, как пятнистая чешуя какой-нибудь экзотической змеи. Налитые кровью глаза набухли такой гнойной, ядовитой злобой, что они не могли бы выглядеть более чужими, даже будь у него вертикальные зрачки, как у змеи.

Услышав, что она приближается, он изрыгал горькие проклятия и угрозы. Когда она вошла в поле зрения, Саймон изо всех сил рванулся против ремней, которые сдерживали его всю ночь, так что под ним загрохотала тележка на колёсиках.

Пока она стояла над ним и смотрела, он кипел, говорил, какие части её тела отрежет, пока она ещё жива, и в какие из её отверстий запихнёт то, что вырежет из неё.

Странным образом испытание лишь укрепило его социопатическую уверенность, что он — ось, вокруг которой вращается вселенная; что он не может умереть, потому что его смерть была бы не только концом его самого, но и концом всего. Страдание, которое он сейчас терпел, по его разумению, было, возможно, каким-то испытанием стойкости, назначенным неведомыми хозяевами игры под названием жизнь, и он пройдёт его, восторжествует и сломает её так, как ей никогда не удастся сломать его.

Ярость его казалась демонической и потому неисчерпаемой и не ослабла, когда он заметил решающую перемену в её облике, хотя на миг словно лишился дара речи. Рост, сильная, но стройная фигура и вороновые волосы были прежними, однако он, очевидно, не узнавал в ней сходства со своей матерью, пока не увидел, что и глаза у неё теперь — как у Анабель.

«Голубые», — сказал он, словно свершилось алхимическое чудо и низшая материя превратилась в подобие золота. И хотя ярость по-прежнему натягивала кожу на лице и вздувала жевательные мышцы, хотя в висках бился заметный пульс, его продолжали сковывать какие-то психотические вычисления, пожиравшие его.

— Я пришла сказать тебе, — сказала Джейн, — что если что-то пойдёт не так и выяснится, что твоего брата предупредили каким-нибудь твоим трюком, будут последствия. По крайней мере я вернусь сюда с молотком и раздроблю тебе коленные чашечки. Если случится что-то плохое с другом, который мне помогает, или если Бут наведёт сюда войска, я найду время отстрелить тебе член, и я буду улыбаться всю дорогу до выхода из дома, пока буду слушать, как ты орёшь по дороге в Ад.

Столько противоречивых чувств спорили с его гневом, что лицо его стало похоже на калейдоскоп: черты беспрестанно смещались, складываясь в новые тонкие сочетания. Глаза его сделались узкими щёлками и стеклянными, лихорадочными; теперь он избегал её взгляда, цеплялся за разные точки в поле зрения, но ни на чём не задерживался дольше секунды.

Джейн перестала понимать его. Словно луна внутри его черепа, разум Саймона повернул к ней свою холодную, изрытую кратерами тёмную сторону, на которой не отражается никакой свет.

Он лежал в истерзанной тишине, пока она почти не дошла до задней части театра, а потом окликнул её так, словно её имя было тем же самым, что и похабное слово для вагины . Он дал непристойное обещание крайнего и сугубо личного насилия, но она не дрогнула, потому что уже слышала то же самое от других, которые, как и он, были лишь на словах — и без дела.