В восемь сорок пять тем субботним утром Хильберто Мендес — бывший морской пехотинец, работник похоронной службы, вот-вот притворяющийся шофёром — припарковал свой Chevy Suburban в тихом жилом квартале под ажурным перечным деревом, унизанным крошечными розовыми ягодами, где можно было быть уверенным: никаких дорожных камер.

На нём были начищенные до блеска чёрные туфли, чёрный костюм, хрустящая белая рубашка, чёрный галстук и чёрная фуражка с двумя заломами на тулье и коротким козырьком. Брюки — от костюма, купленного месяц назад, а пиджак — двухлетней давности, из тех времён, когда он весил на сорок фунтов больше идеального веса, а не всего лишь на двадцать. Свободный пиджак позволял спрятать плечевую кобуру и Heckler & Koch .45 Compact, который дала ему Джейн.

Отправляясь пешком в городской парк в пяти кварталах отсюда, он подумал, что выглядит здесь немного не к месту, но никто из встречных — потные бегуны, улыбающиеся собачники, ребятишки на скейтбордах — не удостоил его вторым взглядом.

Небо было того самого синего цвета, как у пелёнки для новорождённого, которую его жена, Кармелла, купила в ожидании их четвёртого ребёнка, а теперь уже входила в третий триместр. Ночной дождь сделал зелень деревьев ярче, цвета цветов — ослепительнее, а газоны выглядели почти такими же ненастоящими, как искусственный дёрн.

Это был прекрасный день, чтобы быть живым, — мысль, которая, возможно, чаще приходит в голову человеку, работающему с мёртвыми, чем тем, кто занят в других профессиях. В одной ближневосточной дыре он знал день, когда благочестивый капеллан ставил под сомнение ценность самой жизни — и даже ценность всех дней, что время уже успело раздать и ещё когда-нибудь раздаст. Хильберто не был так же набожен, как тот добрый человек, и всё же даже в самые страшные часы случались мгновения, когда он видел красоту мира, которую не могли заслонить худшие поступки человечества: чарующий узор лиловой тени и мягкого света на каменном полу древнего двора, белая птица в полёте на фоне золотого рассвета, — и такие мгновения убеждали его, что будут дни, когда всякая тьма, не только ночная, отступит. Хотя в это ясное утро он нёс с собой оружие, это всё равно был прекрасный день, чтобы быть живым, отчасти потому, что он снова исполнит ту священную клятву воина — semper fi , — данную не только стране, но и свободе, и товарищам по оружию.

В парке было игровое поле, где группа девчонок уже носилась в футбольной игре. Величавые старые дубы, увенчанные, словно собор королей, затеняли столики и скамьи на площадке для пикников. На стоянке у озера, мерцающего так, будто это была ртутная гладь, стоял белый «Кадиллак» — там, где Джейн обещала его найти. Каким бы ни было объяснение, хозяин лимузинной компании распорядился, чтобы сотрудник оставил машину именно здесь.

Автомобиль не был заперт. Надев водительские перчатки, чтобы не оставить отпечатков, Хильберто открыл дверь, приподнял коврик и нашёл там приклеенный электронный ключ. Устроившись за рулём, он помедлил, не закрывая дверь, якобы потому, что внезапно поднявшийся ветерок шевельнул жасмин, распластанный по стене соседнего служебного здания парка, и принёс аромат, которым хотелось насладиться. На самом деле он тянул время, потому что ему казалось: закрыв дверь, он как будто отсечёт себя от собственного будущего — от жены и дочерей, от ещё не родившегося сына, которого, возможно, он никогда не увидит.

Однако аромат жасмина был обонятельным эквивалентом белой птицы в полёте на фоне золотого рассвета. Он сказал: « Semper fi » — и закрыл дверь, и завёл двигатель.