Более чем в сорока тысячах футов над поверхностью земли, когда солнце позади самолёта, а на западе, за кривизной планеты, лежит далёкая, отступающая тьма… Успокаивающий гул двух мощных турбовентиляторных двигателей Rolls-Royce, почти девяносто тысяч фунтов самолёта и топлива, летящих со скоростью значительно выше пятисот миль в час, — величавый вызов силе тяжести…

Внизу, далеко-далеко, копошились людские множества, в лихорадочном труде — чаще бессмысленном и почти всегда сбивчивом, — не подозревая о перемене, которая стремительно надвигается на их мир.

Какое захватывающее время — жить, особенно если ты Бут Хендриксон, единственный пассажир Gulfstream V, рассчитанного на четырнадцать человек, не считая экипажа. Ему приятно, что вашингтонские важняки и их подбирающие крохи прихлебатели знают его не только как влиятельного юриста из Министерства юстиции, но и как человека, который может устроить аккуратные, не попадающие в протокол встречи между высокопоставленными чиновниками любых силовых служб и правоохранительных ведомств — и избранными другими «высокими шишками» в лабиринтах бюрократии. Ещё приятнее — быть во внутреннем кругу техноаркадийцев, о существовании которых не ведают девяносто восемь процентов этих важняков, миньонов и «шишек», — и его реальная власть куда больше, чем они думают.

Немалая часть удовлетворения — в привилегиях, которые он может позволить себе сам, вроде этого великолепного самолёта. Gulfstream принадлежит ФБР и, как оговорено в исходном законе о бюджетных ассигнованиях, предназначен главным образом для содействия срочным расследованиям, связанным с актами терроризма. Полномочия Хендриксона таковы, что ему достаточно лишь заявить — без каких-либо подробностей или подтверждающих документов, — будто его дело и срочное, и связано с разоблачением какого-нибудь зловещего замысла белых супремасистов или исламистских радикалов, — и самолёт становится его.

Ему только что подали поздний завтрак, приготовленный и сервированный стюардом. Крабовый омлет на утиных яйцах. Порция нарезанного картофеля, обжаренного во фритюре на кокосовом масле. Нежная, щедро сдобренная сливочным маслом молодая морковь al dente с тимьяном. Тост из бриоши.

Еда восхитительна, но вино его тревожит. Заказывая накануне перелёт, он заказал на завтрак шардоне Far Niente. Вместо него ему подают pinot grigio лишь средней выделки — и оно на оттенок слишком сладкое к омлету.

Хотя стюард извиняется, он не может объяснить, как так вышло. Шардоне на борту нет, и Хендриксону приходится довольствоваться pinot grigio. Вместо двух бокалов, которые он мог бы себе позволить, он выпивает только один.

Он не суеверен. Он не придаёт значения предвестиям беды, приметам, сулящим добро или зло. Он не признаёт ни богов, ни судьбы, ни удачи. Он верит лишь в себя — в действенность грубой силы и в пластичность материального мира, который можно согнуть под волю сильного человека.

И всё же, пока он доедает завтрак — дольки мандарина под стружкой тёмного шоколада, — беспокойство, навеянное вином, только усиливается. Он прислушивается к работе двигателей Rolls-Royce: не изменится ли тональность — не появится ли что-нибудь, что могло бы намекнуть на раннюю стадию механической неисправности.

После еды, пытаясь поработать на ноутбуке, он не может удержаться и лезет в разные источники за прогнозами погоды — ожидая впереди турбулентность. Час за часом, через всю страну: хотя он снова и снова внушает себе, что эта тревога беспочвенна, прогнать её удаётся лишь ненадолго.

Он раз за разом перечитывает новости о недавней странной смерти миллиардера, одного из основателей аркадийцев. Он снова просматривает цифровые архивы — свидетельства присутствия Джейн Хоук в Сан-Франциско, на месте, где погиб тот человек, — несмотря на серьёзную охрану. Поскольку это материалы, которые он уже изучал и из которых не может извлечь ничего нового, ему приходится признать: эта сука из всех сук пробралась ему под кожу.

Когда Хендриксон прилетает в Калифорнию, выходит из самолёта в терминале для частных бортов в аэропорту Ориндж-Каунти и видит на бетонке свой лимузин и водителя, ожидающих его — как и позволяет его статус, — тревога раздувается до тревожной тревоги. Похоже, сводный брат, Саймон, послал ему тонкий сигнал: всё не то, чем кажется.

На самом деле сигнал настолько тонок, что никто другой не распознал бы в нём предупреждение — продуманный, едва слышно звякнувший колокольчик, который способны услышать только братья. И, возможно, только те братья, что пережили мать вроде их матери — и этим опытом были связаны.

Внезапно ситуация требует бдительности, тактической изящности и хитрости. Хендриксон признаёт в себе долю страха, но его также электризует мысль о том, что Джейн Хоук совершила серьёзную ошибку. Если кто-то пытается добраться до него через Саймона, то это, конечно, Джейн Хоук — потому что недавно она узнала, что Хендриксон — техноаркадиец, одно из самых эффективных копий революции.

Если он сыграет правильно, если сохранит спокойствие, сохранит холодную голову, — возможно, убьёт её он.