Джейн Хоук в пятницу утром выспалась, а днём прилегла поспать — готовясь ко всему, что ей пришлось сделать за последние двенадцать часов. В четыре тридцать субботним утром, попрощавшись с Петрой Квист, она хотела урвать ещё несколько часов сна, чтобы быть в форме к приезду Бута Хендриксона: через шесть часов он должен был прилететь в Ориндж-Каунти из Вашингтона, округ Колумбия. Но она была натянута, как струна, — и ни капли не клонило в сон.

Саймон Йегг, не имея ни малейшей надежды освободиться, мариновался в собственном соку в кинозале. Присматривать за ним не было нужды.

На кухне, осторожничая из-за осколков, Джейн нашла ещё одну бутылку «Белведера», «Кока-Колу» и ледогенератор, полный кубиков в форме полумесяцев. Она смешала себе коктейль и отнесла его в кабинет, где включила настольную лампу.

Возле лампы стоял iPod. Джейн подумывала просмотреть плейлист, но музыка могла заглушить другие звуки — те, которые ей нужно было услышать.

Она была превосходной пианисткой — как и её убитая мать. Для Джейн музыка всегда была почти так же необходима, как еда: и слушать её, и извлекать из «Стейнвея». Она могла бы попытаться сделать карьеру — записи и концерты, — но рояль с поднятой крышкой, подпёртой подставкой, слишком часто напоминал ей раскрытый гроб — гроб её матери; ассоциация, совсем не располагающая к исполнению концертного уровня.

Ей не требовались ни анализ, ни фрейдистский жаргон, чтобы понять, почему вместо этого она выбрала карьеру в правоохранительных органах.

Потягивая водку с колой, Джейн вынула из кармана джинсов половинку сломанного медальона с камеей: женский профиль, вырезанный из мыльного камня и вставленный в серебряный овал. Её милый мальчик, Трэвис, нашёл его на вылизанных водой камешках у ручья за домом, где друзья тайно прятали его.

Трэвис убедил себя, что женщина на медальоне — точное подобие его матери. Для него это было предзнаменованием её окончательной победы и возвращения к нему, а ещё — талисманом, который защитит её от любой беды, пока она будет носить его при себе.

Для Джейн этот обломок медальона — с половинкой шарнира — был зачарованным и драгоценным не потому, что она верила в его магические свойства, а потому, что его подарил ей ребёнок, сын Ника, зачатый в любви и приведённый в этот мир с надеждой, что он найдёт в нём чудо, радость и истину — всё то, что делает жизнь стоящей. Когда Джейн держала медальон и закрывала глаза, она видела Трэвиса так ясно, словно он был рядом, в комнате, — застенчивого мальчика с тем самым точным оттенком голубых глаз, что был у его отца; взлохмаченные волосы, милая улыбка и ум, который порой заставлял его казаться маленьким взрослым, терпеливо ожидающим, когда наконец кончится детство.

Может, тому виной была водка, а может — медальон, но вскоре на неё сошла тишина. Допив, она убрала камею обратно в карман и поставила будильник на наручных часах. Встала из-за стола, выключила лампу и вытянулась на диване.

Она попросила, чтобы её сны — если они будут — стали светлыми видениями её ребёнка. Но у девочки, которая в девять лет нашла в ванне окровавленное тело матери, а почти девятнадцать лет спустя увидела мужа в похожем состоянии, сны чаще бывали тёмными, чем светлыми.