Ранее, оставив Саймона Йегга крепко связанным у подножия сцены, Джейн вывезла Петру Квист из зала обратно в вестибюль. Хотя девочка в себя не напустила, она больше не уверяла, будто ей срочно нужно в туалет. Она уже не была говорливой и вызывающей, как прежде, — напротив, держалась сдержанно, молчаливо. И трезво.

Теперь Джейн вернулась с чёрно-жёлтым четырёхколёсным чемоданом Rimowa, который она позволила себе набить парой комплектов одежды и тем, что сочла предметами первой необходимости из Петриных ящиков в общей ванной. Чемодан она поставила у стойки со сладостями. Ещё она принесла кроссовки, носки, джинсы, свитер, кожаную куртку и Петрину сумочку — всё это сложила в гостевой туалет рядом с вестибюлем, чтобы девочка могла переодеться во что-нибудь более практичное, на случай того, что ждёт впереди.

Заодно Джейн принесла один из титановых кейсов-папок, в котором лежало 240 000 долларов. Она поставила его на мягкую скамью перед офисным креслом, к которому Петра всё ещё была прикована.

Второй кейс Джейн оставила себе. Поиск правды, на который она встала, тоже был своего рода войной, а войны обходятся дорого.

Она села на скамью рядом с этим сокровищем.

В коротком платье без рукавов Петра по-прежнему казалась сплошь длинными ногами и тонкими руками, но уже не напоминала — как раньше — ни манекенщицу, ни клубную тусовщицу. Её мощная сексуальность — столь щедро дарованная природой и столь старательно поддерживаемая и подчёркиваемая ею самой — на этот миг отхлынула. Казалось, время, продолжая течь вперёд, унесло её назад, смыв с неё весь нечестивый опыт и всю порчу, — так что она снова стала нескладным, неловким ребёнком.

Она сидела, чуть склонив голову, с открытыми глазами, но, возможно, видела перед собой какую-то память о другом времени и другом месте. По правой стороне лица, по линии челюсти, и на половине подбородка темнел синеватый кровоподтёк — несомненно, след удара, который она получила Джейновым предплечьем, когда её впечатало в кухне в холодильник.

— Некоторые люди, — сказала Джейн, — скажут тебе, что Саймон — свирепая свинья, мизогин, грязный вор, самовлюблённый нарцисс, — и будут наполовину правы. Он и вправду всё это, но есть кое-что похуже.

Петра ничего не ответила.

— Он из тех опасных людей, которых мы называем социопатами. Он изображает человека, потому что у него нет всех тех эмоций, которые есть у тебя и у меня. Его заботит только он сам, и если бы ему казалось, что это сойдёт ему с рук, он совершил бы любую мерзость, какую ты только можешь вообразить, — без тени раскаяния.

В этой девочке не было злости — ни озлобления из-за того, как пренебрежительно Саймон о ней говорил. Скорее, её потрясла мысль о том, насколько наивной она была. Возможно, ей казалось, что невозможно представить себе путь дальше. События сорвали её с якоря. Она, должно быть, чувствовала себя дрейфующей.

— Одни считают, что социопатами рождаются, — сказала Джейн, — другие — что такими становятся из-за ужасного воспитания. Природа или среда. Я думаю — и то и другое. Некоторые рождаются такими, а некоторых делают такими. В случае Саймона, подозреваю, он родился социопатичным — сыном социопатичной матери, — а потом она сделала его ещё хуже. Теперь он знает, что ты рассказала мне о нём то, чего он не хотел бы раскрывать. Если после того, как мы закончим с его братом, я отпущу его и если ты останешься там, где он сможет тебя найти, он убьёт тебя, Петра. И смерть будет тяжёлой.

После паузы девочка встретилась взглядом с Джейн.

— Думаешь, это правда — то, что он сказал про Фелисити и Чандру и прочих?

— Про каких Фелисити и Чандру?

— Про мою компанию. Ну… про моих подружек. Он сказал, если я пропаду, то через месяц они моего имени не вспомнят. Это же точно херня, да? Как думаешь?

Джейн обдумала ответ.

— Твоё имя? Конечно, вспомнят. Скучать по бесплатному лимузину — да. И я готова спорить: ты покупаешь им куда больше выпивки, чем они тебе, — по этому они тоже будут скучать. А вот скучать по тебе — как по тебе… как ты думаешь?

Петра отвела глаза. Покосилась на дверь в кинозал.

— Слушай, милая, — сказала Джейн, — дело не в том, что ты «не запоминаешься». Господь свидетель, тебя трудно забыть. Но скажи честно… если бы кто-то из них выпал из вашей компании и просто исчез, ушёл — тебе было бы не всё равно?

Девочка открыла рот, чтобы ответить, нахмурилась — и ничего не сказала.

— Жизнь поверхностных удовольствий может быть захватывающей, весёлой, даже… опьяняющей, — сказала Джейн. — Но ненадолго. Если тусоваться каждый день, это скоро перестаёт быть тусовками. Это становится отчаянием. А если всё, что вы делаете с друзьями, — это тусуетесь, значит, ваши друзья на самом деле вам чужие.

Петра закрыла глаза и опустила голову, возможно думая о том, что могло бы быть, что было — и к чему теперь ведут её двадцать шесть лет.

Она прошептала:

— И куда мне теперь?

— Не знаю. И никто тебе не скажет куда. Тебе самой нужно найти дорогу. Но это может помочь.

Щелчки замков на кейсе заставили Петру поднять голову и распахнуть глаза.

— Тут почти четверть миллиона долларов, — сказала Джейн.

Глядя на деньги с серьёзностью, которую невозможно было истолковать, девочка наконец сказала:

— А что, если все эти деньги… меня погубят?

— Саймон не станет заявлять о краже.

— Нет, я… если я возьму их и… снова съеду во всё то же самое дерьмо — не с Саймоном, а с каким-нибудь другим?

— Если ты умеешь задавать этот вопрос, значит, скорее всего, не съедешь.

— Но гарантий нет.

— В жизни их не бывает.

Джейн закрыла кейс.

Из своей сумки она достала ножницы. Перерезала пластиковую стяжку, которой правая рука пленницы была привязана к подлокотнику кресла.

— Я тебе не враг. Никогда им не была. Теперь, когда ты трезвая, я рассчитываю, что ты это запомнишь.

Она протянула ножницы Петре.

— И всё же я отойду подальше, пока ты освобождаешься. Приведи себя в порядок в гостевом туалете и переоденься. Я подожду.

Перерезав стяжку на левой руке и наклонившись, чтобы нащупать под креслом то, чем были связаны щиколотки, девочка сказала:

— Слушай… от всего этого про их мать мне прям дурно стало. Мне грязно, если я для него была как она. Брат правда настолько… перекрученный?

— Тебе не хочется знать о брате, — сказала Джейн.

Вставая с кресла и кладя ножницы на скамью рядом с кейсом, Петра выглядела нетвёрдой — мышцы свело.

— Пожалуй, мне и твоего имени знать не хочется.

— Вот это правильно.