Санджай Шукла всё ещё пристёгнут к стулу, и Картер Джерген поднимает его, переворачивая со стороны нормально на четыре ножки. Следующие два часа он то сидит за ноутбуком, подбирая варианты отдыха на Карибах, то изучает молодого писателя, который сидит молча, с мокрыми глазами, когда не рыдает. Слёз кажется слишком много, но, возможно, успешный писатель обязан быть чувствительнее, чем это имеет смысл для неписателя. Наконец Карибы Джергену надоедают, и он открывает себя для более экзотического отпуска в южной части Тихого океана, начиная изучать Таити.

Наконец Радли Дюбоз возвращается с Тануджей. После того, что, должно быть, было изнурительной тренировкой, этот здоровяк должен бы выглядеть удовлетворённым, чуть размякшим в суставах, с тяжёлыми веками и смягчившимся лицом — в послевкусии такой разрядки. Но Дюбоз выглядит таким же взвинченным, как и раньше, и остаётся мрачно заряженным энергией, всё тем же големом из Западной Виргинии, каким был всегда: будто слепленным из грязи, оживлённым неким неразумным обрядом и выпущенным в мир с миссией мести.

Девушка кажется усталой, но не сломленной. Волосы растрёпаны, один рукав футболки оторван, ворот разодран по шву. Подводя её к месту за столом, Дюбоз слишком резко дёргает поводок. В яростном молчании она разворачивается к нему и бьёт его огромную грудь кулаками, целится в лицо, но ни разу не попадает. Он хватает её за шею, вдавливает в стул и привязывает поводок к перекладине каталки.

Со своей стороны, Дюбозу Тануджино неповиновение забавно. Он редко смеётся или улыбается, и теперь его веселье Джергену передают лишь приподнятые брови да покачивание головы. Он прислоняется к столешнице у раковины и выуживает из кармана куртки недокуренный косяк-самокрутку. Приводит его в порядок, поджигает, глубоко затягивается, уставившись в пустоту — как тогда, когда мысль отыметь девчонку только начинала становиться неотразимой.

Теперь, когда Тануджа сидит в круге свечного света, Джерген видит: нижняя губа у неё распухла, в одном лопнувшем уголке запеклась кровь.

Однако, обращаясь к брату, она не говорит «заплетающимся» голосом — травма этому не мешает. Тихо и с тяжёлой нежностью она произносит:

— Санджай? Чотти бхай …?

Он не может на неё смотреть. Сидит, опустив голову, и когда она говорит чотти бхай — что бы это ни значило, — его плач, который в последнее время был уже почти беззвучным, превращается в жалкое, судорожное рыдание.

— Чотти бхай , — повторяет она. — Всё хорошо.

— Нет, — говорит Санджай. — О боже, нет.

— Посмотри на меня. Ты ни в чём не виноват, — говорит она.

А когда он не в силах поднять глаза, она произносит то, что звучит как:

— Пери пауна .

Это так действует на Санджая, что он судорожно втягивает воздух, поднимает голову и говорит:

— Бхенджи , нет. Я не заслуживаю твоего уважения — ничьего.

— Пери пауна , — настаивает она.

Заинтригованный, Джерген спрашивает:

— Что это значит — пери пауна ?

Девушка поворачивает голову и смотрит на него, и хотя она прикована к стулу, свирепость в её глазах и ненависть в голосе пробирают Джергена до костей, когда она говорит:

— Пошёл ты нахуй, отвратительная свинья.

Дюбоз коротко хохочет, и хотя холод ещё стоит у Джергена в костях, он улыбается, кивает и говорит:

— Потешь себя маленьким бунтом.

Он смотрит на часы.

— Времени на него у тебя осталось немного.