Всё ещё стоя на коленях рядом с Саймоном Йеггом, Джейн прижала палец к ямочке у него на подбородке.

— Прямо как у того актёра из прежних времён — Кирка Дугласа. Когда ты был маленьким, мамочка тоже тыкала пальцем в ямочку на подбородке и называла тебя лапочкой?

Как он и говорил, тупым он не был. Он понимал, куда она клонит, и это была запретная территория.

Лицо его не выдавало гнева, который он хотел скрыть, однако глаза разрушали впечатление равнодушия и самообладания, которое он старался демонстрировать. До сих пор они были такими же непрозрачными, как глаза куклы чревовещателя, но теперь в них проступила нечеловеческая ярость. Если бы он не был связан, он убил бы Джейн, лишь бы помешать ей продолжать этот разговор.

Она вытерла палец о его регбийку.

— Скажи мне: как сильно ты ненавидишь свою мать?

— Ты сама сбилась с истинного севера. Ты вообще с карты съехала. Моя мать — замечательная женщина.

— Как сильно ты ненавидишь и боишься свою мать? — не отступала она.

— Отвали, заткнись. Ты её не знаешь.

— Но я знаю о ней . Четыре мужа. Каждый — изнеженный слабак, мальчик с трастового фонда с самого рождения. У каждого — горы и горы унаследованного богатства.

— Не лезь туда. К семье не лезут. Никогда.

— Четыре развода — и она получает всё, что хочет. Больше, чем хочет. Они дают ей всё, что нужно. Они её до смерти боятся.

— Они все её любили, — упорствовал Саймон. — Ни один из них никогда не сказал против неё ни слова. Ни единого слова. Никогда.

Лёжа на спине, он вдруг перестал успевать глотать слюну, которая всё прибывала. Он закашлялся, захрипел; нитки слюны брызнули между губ, забрызгали подбородок.

Джейн наблюдала этот короткий эпизод с интересом, потому что он имел для неё значение.

Три пары слюнных желез во рту выделяют каждый день три пинты слюны. Слюна нужна для того, чтобы увлажнять пищу перед глотанием, помогать держать зубы в чистоте, превращать сложные крахмалы в сахара и снижать кислотность во рту. Выработка этой жидкости может усиливаться от вида или запаха вкусной еды, а также — среди прочего — от тошноты. Хотя часто пишут, что у кого-то от страха пересохло во рту, вероятнее, что сильнейший страх, который повышает кислотность во рту, вызовет внезапный потоп слюны, которая щелочная и уравновешивает кислоту.

— В годы после этих разводов один из её мужей покончил с собой, — сказала Джейн. — В записке он писал, что возненавидел себя за трусость и слабость, и потому решил, что должен пострадать. Он сделал свою смерть особенно тяжёлой, повесившись на петле из колючей проволоки. Другой поехал отдыхать на Ямайку — и там его тело нашли изрубленным мачете; части сложили в несколько затейливо вычерченных вуду-веве в старой квонсет-хижине, которую использовали для оккультных церемоний. А третий, твой отец, погиб вечером в гостях у приятеля, когда ограбление с вторжением в дом пошло не так. Его приятеля застрелили, а его самого сожгли заживо, когда грабители — их так и не поймали — подожгли дом, чтобы скрыть преступление. Ты удивишься, Рифмующий Саймон, сколько охраны у её оставшегося в живых бывшего — при том что твоей драгоценной мамочке сейчас семьдесят пять, а ему восемьдесят шесть. Да у президента Соединённых Штатов нет столько охраны.

Саймон с трудом сглотнул, облизал влажные губы.

— Ты берёшь факты и делаешь из них то, чем они не являются. Это всё искажение.

— Если ты не ненавидишь и не боишься свою мать, почему ты говорил жёнам, что она давно умерла? Я знаю, что ты сказал это Дане, потому что я с ней разговаривала, — значит, полагаю, ты сказал то же самое и остальным трём.

Он заговорил хрипло, по-чахоточному, слова поднимались пузырями сквозь слюну, стекавшую в горло.

— Отвали от меня. Держись от меня подальше.

Он отвернул от неё лицо.

— Я больше не буду слушать.

— Каждая из твоих четырёх жён была копией твоей матери. До жути похожей.

— Ты сейчас несёшь дерьмо. Сумасшедшее дерьмо.

— Все они были одного роста и веса, у всех были чёрные как вороново крыло волосы, у всех голубые глаза — как у твоей матери в молодости.

Там, на полу перед сценой, свет был выгоден его позе: он снова повернул голову к Джейн, и лицо его стало маской изумления и отвращения. Он шевелил ртом, словно выискивая слова, но они не находились.

Социопаты — хорошие актёры. Не испытывая никаких чувств, кроме любви к себе, они всё же умеют изображать целую палитру эмоций, которые у других людей бывают настоящими. Этот мужчина был далеко не таким отточенным лицедеем, как другие, встречавшиеся Джейн. Однако его с запинками произнесённая речь и тонкое выражение потрясения превышали всё, что он прежде демонстрировал как предел своих возможностей. Хотя он наверняка понимал, что делает с богатыми женщинами то же самое, что Анабель делала с богатыми мужчинами, Джейн могла поверить: он мог и не осознавать, что выбирал для насилия, ломки и грабежа исключительно материнские фигуры.

Социопаты так же эффективны в человеческом океане, как акулы — в своём водном мире. Они — гудящие двигатели нужды, не знающие сомнений в собственной правоте и настолько пропитанные чувством превосходства, что не способны вообразить возможность провала. Они — пустые сосуды. Их разум — полые сферы уверенности. И всё же каждый из них верит, будто у него граней больше, чем у сокровища из идеально огранённых бриллиантов, и он уверён, что знает бесчисленные стороны себя до мельчайших подробностей, — хотя всё, что он на самом деле знает, это чего он хочет и как получить это безжалостным действием.

Поэтому эта первая трещина в броне Саймона, этот редкий миг психологического прозрения, который пошатнул его самообраз, был возможностью, которую Джейн должна была ухватить прежде, чем он залатает её цементом самообмана.

Она надавила сильнее:

— Петра по весу, росту, сложению такая же, как твоя мать. Голубые глаза, как у твоей матери. Она блондинка, но бывает же — ведь бывает? — что она надевает для тебя парик?

Про парик она предположила наугад; Петра о нём не говорила. Глаза Саймона расширились от нового потрясения; лицо исказили ненависть и тревога; из приоткрытого рта потянулась тонкая слюна, подтверждая правду сказанного.

— Ты не можешь быть мужиком с этой штукой, если не бьёшь их, не ломаешь или не крадёшь у них. Всё, что ты можешь с ней делать, — это ссать. Руки у тебя в штанах, пальцы у тебя не онемели — так почему бы тебе не пощупать, не проверить, в каком она состоянии, если ты вообще сумеешь её найти?

Он захлебнулся избытком слюны, закашлялся, закашлялся — и наконец нашёл слова, которых не мог найти: все до одного непристойные, злые, поток ругани.

Джейн поднялась и снова села на табурет. Она смотрела на него не с отвращением, а с равнодушием, которое раздражало бы его сильнее, — будто она да, думала наступить на него, но решила, что давить его не стоит, чтобы не пачкать обувь.

Его ругань иссякла, и он лежал в безмолвной ярости самого тёмного свойства. Театральный свет собирался в его злобных глазах, выхолащивая их цвет. И всё же взгляд словно заострялся, чем дольше он на неё смотрел, — будто в своей беспомощности он пытался нащупать то богоподобное могущество, в которое каждый социопат верит, что однажды оно проявится в нём, и обезглавить её одним лишь взглядом.

— Две вещи, — напомнила Джейн. — Деньги — из них наименее важное. Второе, что мне нужно, — твой брат, твой единокровный брат, Бут Хендриксон.

Если Саймон и удивился, он этого не показал и молчал. Возможно, он понял, что его бесстрашие выдало себя как притворство, что он в её глазах уменьшился и станет ещё меньше, если, заговорив, снова сорвётся.

Даже будучи связанным, ему нужно было, чтобы она его боялась, — не потому, что он выстраивал план, как использовать её страх и перевернуть ситуацию, а потому, что ему необходимо было верить: если он хочет встревожить других людей, он способен напугать их настолько, чтобы вызвать уважение. Умение внушать тревогу было ключевой частью самообраза социопата.

— Твой брат летит из Вашингтона, округ Колумбия, на реактивном самолёте ФБР, который он реквизировал для работы в Министерстве юстиции, — сказала она. — Он приземлится в аэропорту Ориндж-Каунти, в терминале для частных самолётов, завтра утром примерно в десять тридцать. Один из лимузинов твоей компании встретит его. Не отрицай. Пока я тебя изучала, я взломала твою фирму. Я видела бронь на него. Так что мне нужно… чтобы ты снял назначенного водителя с этой поездки, а водителя предоставлю я.

— Нет, — сказал он.

— Нет? Ты правда думаешь, что «нет» — вариант?

— Придёт время — я засуну тебе руку в пизду и вырву кишки наружу через неё.

— Значит, школьную биологию ты прогулял, да?

Он убрал кинжальный взгляд.

— В любом случае, — сказала она, — руки у тебя всё ещё в штанах. Нашёл там уже что-нибудь маленькое? Может, если ты подумаешь о том, как бьёшь мать по лицу, это подействует лучше «Виагры».

Он ненавидел её слишком сильно, чтобы держать глаза закрытыми. Вид её наполнял его убийственными фантазиями — одной из его любимых форм развлечения.

Из нагрудного кармана спортивного пиджака Джейн вынула микрокассетный диктофон — меньше пачки сигарет.

— Всё, что мы говорили, записано здесь.

— Да мне насрать. Я тебе говорю: у меня столько защиты, что копы мне ботинки начистят, если я попрошу.

— Может, я знаю копов, которые ботинки не чистят. Копы — не копы, я передам копию этого твоей мамочке, в другом диктофоне, уже готовом к воспроизведению. Она живёт под девичьей фамилией — Анабель Клэридж — полгода в поместье в Ла-Хойе, полгода в поместье на берегу озера Тахо, в Неваде. И когда я отдам ей запись, я посоветую ей: если на День матери ей принесут подарочную коробку, пусть вызывает сапёров, чтобы её открыли.

На протяжении всего их tête-à-tête лицо Саймона то и дело наливалось краской. Теперь он побледнел.

— Я могу оставить тебя так на все выходные, — сказала Джейн, — и через час с небольшим быть в Ла-Хойе. Твоя мамочка успеет послушать это снова и снова, прежде чем у тебя появится шанс хоть что-то объяснить. Как думаешь, тебя просто отшлёпают, или ты, может, пожелаешь себе охрану президентского уровня — как у того из её четырёх мужей, кому удалось остаться в живых?

Ему хватило мгновения, чтобы оценить ситуацию.

— Что ты собираешься сделать с Бутом?

— Просто задам ему несколько вопросов.

— Если ты с ним что-нибудь сделаешь, на тебя обрушится такая беда, какую ты даже представить не можешь. Я не знаю его мир — что он там делает, — и знать не хочу. Но он связан с самыми большими шишками, и они своих прикрывают.

— Я дрожу.

— Ага. Так вот, я серьёзен. Ты будешь самой жалкой сучкой на свете, если только вздумаешь хоть волосок у него на голове растрепать.

Джейн слезла с табурета. Объясняя, как она ожидает, что он ей поможет, она медленно обошла механические санки два раза, изучая его, как будто он был какой-то странной морской тварью, найденной ею на пляже.

Когда Джейн закончила объяснение, Саймон сказал:

— Мне надо поссать.

— Этот театр, — сказала она, — самый шикарный писсуар в Калифорнии.