Кинотеатр «Парижьян». Пространство перед сценой и авансцена освещены так, словно перед фильмом ещё должен состояться живой номер; первый ряд кресел — в полусвете, второй — в тени, третий — утопает в темноте… А на самой верхней точке зала, скрытая сумраком, — единственная зрительница, Петра Квист: возможно, кандидатка на искупление, а возможно — уже невозвратная…

Джейн поставила рядом с механическими санками табурет из мастерской и села, пока Саймон Йегг бормотал, а выражение его лица менялось, отражая стремительно меняющиеся обстоятельства — как в одном из тех ярких и жутких снов, которые иной раз превращают хлороформный сон в испытание.

Он вздрогнул, очнулся, моргнул, увидев, как она возвышается над ним, пробормотал:

— Нет, — и закрыл глаза, словно мог отказать этой реальности и получить другую. Он повторил это упражнение — «нет… нет… нет… чёрта с два» — всякий раз всё яснее осознавая своё незавидное положение, проверяя удлинители, которыми был связан, пока не понял, что мир у него теперь только один, после чего быстро выдал:

— Вот дерьмо. Ты кто? Это вообще что? Ты из ходячих мертвецов. Понимаешь? Ты мёртвая, мертвее не бывает.

— Учитывая твою ситуацию, — сказала Джейн, — ты удивительно бойко болтаешь. Хотя, возможно, у тебя есть веская причина изображать стопроцентного мачо.

Ему явно не понравилось сказанное, но намёк он комментировать не стал.

— Меня не напугаешь. Я не пугаюсь. Ты меня ловко взяла. Умно взяла, вот так. Реально умно. Так что давай по-деловому. Тебе нужны деньги. Всем нужны деньги. Ну так у меня есть деньги. Только ты должна прожить достаточно долго, чтобы успеть потратить хотя бы десятицентовик.

Помолчав, улыбаясь так, будто он её забавляет, Джейн сказала:

— Может, я здесь не из-за денег. Может, это из-за списка Гамлета.

— Чего?

— Может, из-за этих ублюдков, которые зовут себя техноаркадийцами, — как тринадцатилетние ботаники, встречающиеся в домике на дереве.

— Ты уверена, что пришла по адресу, милашка? Может, это будет иметь смысл для кого-то по соседству, а для меня это просто шум.

Его растерянность выглядела искренней. Его брат — Бут, большая шишка в Министерстве юстиции — годами направлял к нему государственные дела, но это ещё не означало, что Саймон настолько доверял ему, чтобы посвящать в заговор, из-за которого погиб Ник.

— Или, может, я здесь от имени твоих бывших жён, — сказала она.

Ему не понадобилось ни секунды, чтобы состряпать лживый ответ.

— Они обобрали меня до нитки. Чего им ещё надо?

— Они обобрали тебя ? Не то я слышала.

— У каждой своя история. — Он заметил, что, кроме удлинителей, связывавших его, руки у него засунуты в штаны и крепко притянуты под ремнём. — У меня тут с кровообращением проблема. Пальцы онемели.

— Говорят, на улице шепчутся, что не пальцы у тебя онемели.

— Это вообще что значит? — осмелился спросить он. — Ты что, обдолбанная сука? Кокаин на фрибейзе гоняешь или что? У тебя, может, психологическая проблема, милашка. Мне это не надо. Я не психиатр. Давай заканчивать, давай про деньги.

Связанный так, что никакой надежды на побег, лежащий на спине и глядящий на неё снизу вверх, на высоком табурете, он должен был быть дезориентирован. На лестнице страха другие мужчины могли бы оказаться на ступени «УЖАС» или даже «ТЕРРОР». Саймон, похоже, не поднялся и до «ЛЁГКОГО БЕСПОКОЙСТВА».

Техникам управления страхом и превращения его в позитивную энергию можно научить, но манера Саймона и его реакции не наводили на мысль, что он когда-либо проходил такую подготовку. Его видимая уверенность была на деле неразбавленной самонадеянностью, а его бесстрашие, скорее всего, коренилось в солипсизме — убеждении, что во всём мире по-настоящему реален только он один, центр вселенной и единственная её история, тогда как остальные люди — всего лишь обстановка, припасы, которыми он вправе пользоваться как угодно. В делах о серийных убийцах и массовых убийствах в Бюро ей встречалось немало социопатов вроде него. Из-за его бредового взгляда на реальность у неё были ниточки, за которые можно было бы потянуть, чтобы им манипулировать; однако всегда следовало помнить о его извращённом таланте и хитрости: такой человек может быть опасен, как бы тщательно его ни связали и ни обездвижили.

— «У каждой своя история», — процитировала его Джейн. — Кроме твоей первой бывшей, Марло: у неё теперь нет никакой истории, потому что её забили до смерти в Париже.

— Я любил эту девчонку. Она была моим миром, правда была. Она была милая, но без капли здравого смысла. Чего, чёрт возьми, моя Марло вообще делала в радикальном мусульманском районе? Шейха побогаче искала?

— И у Алексис тоже больше нет истории. Её столкнули со скалы в Йосемити. Триста футов — долго лететь, когда знаешь, что при ударе ты умрёшь.

— Столкнули? Кто сказал — столкнули? Она и какой-то придурок-бойфренд пошли по тропе, которая безумно опасная. Они были обычные туристы. У них не было навыков. Меня стошнило, когда я услышал, реально стошнило, сердце разорвалось. Я тогда был на Гавайях. Гавайи мне испортили. Да, наш брак не сложился, и это в основном моя вина. Я не горжусь тем, что иногда думаю своей маленькой головой, вместо большой. Я не ангел. Но я любил эту девчонку, и мне больно, реально больно: её жизнь оборвалась так рано.

Джейн хотелось слезть с табурета, наступить ему на горло, вдавить весь вес и услышать удовлетворяющий хруст его пищевода. Таков был эффект, который его порода часто производила на людей: их жизненная миссия была не той, какой он её воображал, — не быть непокорённым героем эпической истории о власти и триумфе; его роль состояла в том, чтобы злить других и ломать их, а если получится — вызывать в них желание опуститься до его уровня и соблазнять действовать с жестокостью, равной его собственной. Она не раздавила ему горло, но желание не исчезло.

— Наверное, тебе ещё и больно думать о том, что случилось с твоей бывшей Даной: как она теперь полностью агорафобична, так боится большого мира, что не может выйти из дома, живёт по расписанию, затворницей — она изолированнее, чем монахиня в монашеском ордене строгого затвора.

Каким-то образом, одной только манерой, Саймон почти сумел создать впечатление, будто он — в более высокой позиции, глядит на неё сверху вниз.

— Не будь такой язвительной сукой. Это утомляет. Если ты знаешь Дану, ты понимаешь, какая это трагедия — не только вся эта агорафобия, но и сама Дана. Она умная как черт и такая сострадательная. Она любит людей — всех людей, у этой девчонки ни крошки предубеждения. Но при всех её достоинствах — а достоинств у неё до хрена, я уже сказал — при всех достоинствах она всегда была немножко… не такой. Понимаешь, о чём я? Я по уши влюбился в неё — а кто бы не влюбился? — так что какое-то время я проблемы не видел, но потом стало не отвертеться. Она всегда была слегка не по истинному северу — ну, на два-три градуса, — но со временем становится хуже, пока уже не идёт ни по какому компасу, который ты и я бы признали; её уносит куда-то в странные края. Мне её так жалко.

Он, в своей странной смеси похвал и самооправданий, сделал паузу, наклонил голову и посмотрел на Джейн под чуть иным углом — как наземная птица со сломанным крылом, поворачивающая один глаз к небу, чтобы прикинуть вероятность полёта на одном крыле. Помолчав, он сказал:

— Ты здесь не из-за Даны, и не из-за Алексис, и не из-за Марло. Моя Сара тебя прислала, да?

— Сара Холдстек, жена номер четыре? Я знаю эту часть твоей биографии, но я с ней даже ни разу не говорила, — солгала Джейн.

Он на мгновение — только на мгновение — растерялся.

— Тогда это не из-за какой-то бывшей жены. Значит, Петра? Нет, не может быть. Не говори, что Петра наняла каких-то радфем-качков, чтобы вытрясти из меня деньги. Я бы не подумал, что Петра способна на такое.

— Почему бы тебе не думать, что она на это способна?

Он пожал плечами — насколько мог в своих путах.

— Она весёлая девчонка, и соображает вроде, но у неё нет внутри того, что нужно, чтобы самой о себе позаботиться.

— Да? А чуть раньше этой ночью она на меня пошла с разбитой бутылкой водки — хотела разрезать мне лицо.

— Серьёзно? Правда пошла? — Он, похоже, даже обрадовался картинке, которую эти слова нарисовали у него в голове. — Ну да, после девчачьей ночи в клубах она бывала пьяной. И она всегда умеет постоять за себя, когда это «девчонка на девчонку». Ты скажи мне, сахарок , что ты сделала, что так её взбесило?

— Мне сука больше нравилось.

— Чего?

— Не называй меня сахарок .

— А, ты из таких. Понял. Но что ты сделала, чтобы Петра так разозлилась?

— Мне нужно было, чтобы она кое-что рассказала о тебе, а у неё не было настроения сотрудничать.

— Где она сейчас?

— Мёртвая, — солгала Джейн. — Она на меня налетела, и я её застрелила.

— Ты меня разводишь.

— Её тело на кухне.

— Чёрт, это одна из самых паршивых новостей за долгое время. Она была реально горячая . Слово горячая ей даже не делает чести. Она была просто, просто отличная тёлочка. — Он вздохнул и покачал головой. — Ты здесь не из-за жён и не из-за Петры. Ты здесь из-за себя. Тогда к чему весь этот разговор, разговор, разговор, разговор? Давай по-деловому.

— Что ты имел в виду: Петра «умеет постоять за себя, когда это девчонка на девчонку»?

— А сейчас-то какая разница?

— Сделай одолжение. Я из любопытных.

— Меня ещё никогда не связывали ради трёпа. Ладно, хорошо. С парнем, с любым парнем, она была как пластилин: переворачивалась на спину, что бы ни было. Делала, что скажут, пьяная или трезвая — или где-то между. Делала, что скажут; принимала то, что ей велели принять, и ей это нравилось . Никогда не жаловалась — что бы ни было.

Джейн наклонилась на табурете и вгляделась вниз, как будто хотела прочесть его тщательнее.

— «Что бы ни было»? Так ты её бил?

— Бил её ? Чёрта с два. Я могу получить всех девчонок, каких хочу, и ни разу никого не ударил. Что с тобой, что ты несёшь такую грязь? Мы продвигаемся, исправляем запись, потихоньку приходим к согласию, и тут ты меня вот так опускаешь. Я её бил ? Я не так уж легко обижаюсь, но это уже за гранью. Ты сюда пришла только меня оскорблять или тебе нужно что-то, чего стоили те риски, на которые ты пошла?

Джейн слезла с табурета. Она отошла от него и вернулась, разминая плечи, растягивая шею.

— Мне нужно две вещи. Первое: скажи, где наличные. И не играй со мной, потому что я не Петра. Я не переворачиваюсь на спину.

— Может, сейчас я и выгляжу тупо, но я не тупой. Назову тебе один неправильный номер — ты вернёшься и начнёшь меня резать или плоскогубцами возьмёшь за яйца. У меня нет рычага. Я хочу только одного: мы делаем дело — и ты уходишь.

После того как он сказал, где найти сейф, и выдал комбинацию, Джейн спросила:

— Ты хочешь, чтобы я ушла, но что насчёт Петры? Ты повесишь это убийство на меня?

— Тела к завтрашнему утру не будет, — сказал он. — Будет перемолотая жижа, вылитая в пруд на очистных. По ней никто не скучает. Даже те тупые суки, с которыми она по клубам шляется, через месяц её имени не вспомнят. Так что она укатила в Пуэрто-Вальярта, или в Вегас, или на Марс с каким-нибудь другим самцом — и шлюховалась прямиком к ранней могиле. Ну и что? Кому какое дело? Никому. Она — ничто.

Джейн усадила Петру в конце зала потому, что хотела, чтобы та услышала правду о Саймоне из его собственных уст, в надежде, что девочка спросит себя, что же в ней было не так, раз она связалась с таким мужчиной. Но в нынешнем хрупком состоянии Петры едкая презрительность Саймона могла принести ей больше вреда, чем пользы, и было жаль, что ей пришлось это услышать.

— Ты уверен, что сможешь провернуть вот это с очистными? — спросила Джейн.

— Ты разве не твердила, какой я мастер заставлять женщин исчезать? И похоже, будто я переживаю из-за копов? Слушай, милашка, у меня такие связи, что я мог бы получить полицейское сопровождение до тех очистных.

Джейн опустилась на пол рядом с ним на колени. Она видела, что он предпочёл бы, чтобы она держалась подальше.

— Меня кое-что интересует.

— Ты, блин, кошка, — любопытства в тебе на девять жизней.

— Почему ты назвал домовой компьютер Анабель?

— А это тут при чём, как говорится, к цене бобов? Иди забирай мани, за которыми пришла, хани.

— Мани, хани. Рифмующий Саймон. Из всех имён на свете — почему домовой компьютер Анабель? Вопрос простой. Разве это не простой вопрос?

— Ничего в тебе не простое, да? Я не имел в виду милашка , я так говорю. Вернусь к сука — и всем будет хорошо. Ладно, хорошо. Система не идёт с заранее заданным именем. Ты должен сам его дать. Я мог назвать её как угодно.

— Но ты назвал её Анабель. Твою мать зовут Анабель. Тебе приятно чувствовать себя особенным — что ты можешь говорить матери, что делать, и она всегда слушается?

Впервые он занервничал. Несмотря на солипсизм, возможно, его начала тревожить мысль о том, что даже если бы он и был единственным реальным человеком во вселенной, даже если бы вселенную создали исключительно как средство для того, чтобы он рассказал свою историю, — его судьба всё равно могла неожиданно свернуть к худшему.