Санджай Шукла не находит в мерцании свечей никакой надежды — и видит в глазах Картера Джергена ещё одну причину для отчаяния; поэтому он переводит взгляд на распахнутую дверь, через которую Радли Дюбоз увёл Тануджу.

Голос у него срывается от муки, когда он спрашивает:

— Куда он увёл мою сестру?

— Если у пастора Гордона здесь есть кабинет, — говорит Джерген, — то это уютное местечко со всеми удобствами. Он не показался мне одним из тех священников, которые видят хоть какой-то смысл в обете бедности. Главное, моему напарнику нужен будет хороший большой диван.

Тонкий звук, который вырывается у младшего близнеца, выдаёт такую глубину горя, какой Джерген прежде никогда не слышал.

— Тебе не о чем беспокоиться: у меня нет подобных намерений, Санджай. Тот славный мальчик вырос в глуши Западной Виргинии. Я — нет. Да, да, его приняли в Принстон, и он получил диплом. Но планка, которую ждут от выпускников Принстона, — если от них вообще ждут хоть какой-то планки, — на порядок ниже того, что ждут от выпускников Гарварда. Я бы предпочёл напарника своего круга, но должен признать: он умеет поддерживать интерес.

Первый крик девушки кажется таким, будто он доносится с куда большего расстояния, чем на самом деле, — и звучит, как потерянный голос какой-нибудь экзотической ночной птицы, только более одинокий и более зловещий, чем крик гагары, и более несчастный, чем стон ибиса.

Чопорный, старомодный отец Джергена, Карлтон, уже много лет состоит в одном из самых влиятельных клубов Новой Англии по наблюдению за птицами — одном из многочисленных изысканных увлечений. Неизбежно кое-что из глубоких познаний старшего Джергена обо всём пернатом передалось и сыну — хотя к университетским годам интересы Картера стали уже совсем не такими, как у его старика.

Протесты Тануджи больше ничуть не напоминают птичьи и не звучат издалека. Они пронзительны и ужасны. Очевидно, она сопротивляется изо всех сил, хотя, учитывая размеры Дюбоза и свирепость его аппетитов, сопротивление тщетно.

Яростно колотя ногами по полу, Санджай откидывает стул от стола и пытается встать, но натянутая связка «ошейник—поводок» не даёт ему распрямиться из сидячего положения и подняться на ноги. Он не может ни освободить ошейник, ни дотянуться достаточно далеко назад и вниз — до узла на перекладине каталки. Стул валится набок, унося его вместе с собой. Он дёргает за подлокотники так, будто голыми руками сможет их оторвать, но каркас у стула — сварная сталь. Минимальные ограничения создают иллюзию лёгкого побега; поэтому правда о его беспомощности лишь сильнее его мучит. Он яростен в своей муке, в своей невыносимой скорби, и без толку гремит цепью, описывая ею полукруг. Всё это время он не кричит и не орёт — он рычит, шипит и скалится в этом тупом, зверином рвении, дыша всё громче и громче, пока наконец не становится уже не в силах отрицать собственную бессильность. Он лежит на боку в клетке своего стула — обездвиженный и жалко рыдающий.

Если сестра и продолжает издавать какие-то звуки, то теперь её протесты едва слышны и доносятся из какой-то комнаты дальше по коридору, где неизбежное свершилось.

Картер Джерген встаёт со стула и нависает над Санджаем, глядя на него сверху вниз.

— Всё не так плохо, как тебе кажется. Это не будет преследовать тебя до конца жизни. Тебя не будет вечно пожирать вина. На самом деле, хотя сейчас твоя сестра травмирована и переполнена стыдом, к рассвету она полностью восстановится. Никакой травмы, никакого стыда. Когда механизмы контроля сами соберутся и вы станете людьми, которые приспособились, мне нужно будет лишь сказать вам с ней забыть всё, что произошло сегодня ночью, — и всё исчезнет из памяти: включая меня, включая моего напарника и то, что он сделал. То, чего нельзя вспомнить… что ж, это почти то же самое, как если бы этого никогда не было.