После того как Тануджа Шукла получает свой механизм управления наномашинами, Картер Джерген собирает пустые ампулы и прочий мусор и убирает всё обратно в термоконтейнер, не оставляя никаких существенных следов.

Он заходит в дамскую уборную и возвращается со стеклянным стаканчиком от свечи, забытым там. Ставит его на стол к двум другим и выключает потолочные люминесцентные лампы, предпочитая провести время ожидания при более мягком, более атмосферном свете.

Дюбоз стоит у кухонной раковины, курит косяк, глубоко вдыхает, задерживает дыхание и выдыхает — не столько со вздохом, сколько с хриплым, медвежьим выдохом, — и всё это время не сводит глаз с девочки.

Джерген полагает, что понимает, что это значит. Этот период ожидания вряд ли окажется таким же тягостным, как во время других недавних бесед.

Он устраивается за столом со своим iPad’ом и выходит в интернет — посмотреть варианты отелей для карибского отпуска, на который он надеется выбраться в сентябре.

Если не считать дыма Дюбоза и тех немногих звуков, которые издаёт Джерген, на церковной кухне тихо. Близнецы теперь понимают: любой вопрос будет награждён ударом, а не ответом, и так же будет встречен любой комментарий или довод. Они бессильны — и остро это сознают. Весь шукловский задор испарился. Они не знают, что сделали с ними инъекции, и страх неизвестного парализует. Если они и не в отчаянии — если ещё не бросили надежду окончательно, — то они подавлены, в нынешний момент не способные ни на какую надежду. Отчасти они, вероятно, молчат потому, что боятся: их голоса прозвучат слабо и потерянно; услышав себя, они лишь сильнее падут духом.

Раньше, чем ожидает Джерген, Дюбоз тушит окурок, убирает его в карман куртки и пересекает комнату. Он отвязывает поводок от перекладины каталки и велит девочке встать. Когда она медлит, он резко дёргает поводок — словно он нетерпеливый ребёнок, а она игрушка на верёвочке, застрявшая намертво.

Она поднимается со стула, и брат тревожно спрашивает:

— Что происходит, что ты делаешь?

Джерген наклоняется вперёд, хватает мальчишку за левое ухо и выворачивает так, что вот-вот сомнёт хрящ, — чтобы до него дошло. Санджай пытается отдёрнуть голову, но Джерген не позволяет.

Пока Дюбоз ведёт девочку к двери в коридор, она оглядывается и произносит имя брата — не так, будто зовёт его на помощь, а так, будто прощается. И вот они с Дюбозом исчезают.

Когда Джерген отпускает ухо, Санджай рвётся на ноги — словно есть хоть малейший шанс, что поводок лопнет или ошейник разойдётся, или кухонный стул под ним развалится, пока он отчаянно бьётся. Он мгновенно переходит от подавленности к той заряженной форме отчаяния, которую называют безысходностью. Он вырывается из стоической неподвижности в вопящий, исступлённый гнев, но гнев не даст ему ничего: он злится не столько на Дюбоза, сколько на себя — на собственное бессилие, которое останется с ним до конца жизни.

Джерген откладывает iPad и наблюдает за Санджаем: сейчас тот развлекает сильнее, чем любой карибский отпуск.

Проходит всего минута — и Санджай выдыхается и обвисает на стуле, весь в поту. Он похож на лошадь, которую вогнали в панику змеёй: она столько раз била копытами и вставала на дыбы — без толку, — что у неё уже не осталось сил ни на что, кроме дрожи, бегущей по телу от загривка до бёдер; слепой ужас выдаёт себя лишь глазами, которые будто распухли в глазницах, окружённые необычайно широким белым ободком, а радужки — как парные кратеры на паре лун.

Такими и видит Джерген глаза Санджая, когда говорит:

— В некотором смысле она сама это сделала — с собой и с тобой. Вы оба были в «списке Гамлета» на корректировку, но далеко не наверху, пока три недели назад не вышел её роман. Восстание Алекто . Реакция некоторых критиков — и слишком многих впечатлительных читателей — заставила компьютер переместить вас на вершину списка.

Джерген не уверен, способен ли Санджай осмыслить услышанное: тот так глубоко увяз в несчастье, что разум его вновь и вновь ходит по нисходящей спирали горя и вины. Но Джерген с Дюбозом выиграли, а какой смысл выигрывать, если нельзя при этом немного повеселиться?

— Её роман вдохновит худшие идеи в восприимчивых молодых поколениях. Компьютер определяет его как потенциально опасную, знаковую вещь. Так что вполне уместно — не находишь? — что теперь вы будете заняты тем, чтобы его дискредитировать, как и всё прочее, что вы написали, и добиться, чтобы каждое слово, которое вы вдвоём положили на бумагу, навсегда ушло из печати.

Взгляд Санджая прикован к ближайшей свече; бутафорский огонь отражается в его глазах, которым, быть может, уже никогда не суждено ожить настоящим огнём.

— Раньше после инъекции требовалось от восьми до двенадцати часов, чтобы механизм управления полностью сформировался по всему мозгу. Лишь в последние дни мы используем новую версию нашей секретной смеси, которая завершает работу за четыре часа. Миллионы нейротропных молекулярных машин поднимаются вверх по течению — к тем трём фунтам ткани у тебя в черепе. Санджай Шукла — это лишь во вторую очередь тело на этом стуле передо мной. Главное в тебе — вот эти три фунта. Ты чувствуешь, как эти миллионы захватчиков плывут сквозь тебя и одновременно к тебе ? Меня это всё завораживает. Мне любопытно… когда они пройдут сквозь стенки мозговых капилляров и войдут в самую ткань мозга, когда начнут связываться и сплетать сеть между разными долями, в последний час твоей независимости, прежде чем там, наверху, всё окончательно уляжется, — будет ли тебе казаться, будто у тебя в черепе ползают пауки?

Санджай отводит взгляд от свечи и встречается глазами с Джергеном. Шёпотом он произносит:

— Ты сумасшедший.

— Палки да камни, — отвечает Джерген.

— Зло, — говорит Санджай. — Не все безумцы злы, но все злые — безумны.

Джерген улыбается.

— Тебе не стоит так пренебрежительно говорить о человеке, который очень скоро станет твоим абсолютным хозяином.