Тип, который схватил Тануджу, был то ещё ничтожество, но он пугал её куда меньше, чем его напарник. Тот, что покрупнее, был ростом, пожалуй, шесть футов и пять и весил фунтов двести тридцать, однако тревожила её не одна лишь его внушительная стать. Его холодный взгляд пронзал её насквозь презрением. Для такого великана он двигался на удивление плавно, но каждое его движение было пропитано высокомерием — будто за все годы, прожитые на свете, он ни разу не увидел ни малейшего повода усомниться, что он выше и лучше всего и всех вокруг. От него веяло готовностью к внезапной жестокости — не меньшей, чем от тигра, который насторожил уши, раздул ноздри и оскалил клыки, наблюдая за хромой газелью.

Когда со стола убрали посуду, бокалы из-под шампанского и ампулы, на их месте появились резиновые трубки — их собирались использовать как жгут, — и завернутые в фольгу антисептические салфетки, чтобы обеззараживать место укола.

Тануджа сидела по диагонали от Санджая — как и тогда, когда они ели, — а теперь он, как и она, был шеей пристёгнут к перекладине каталки. Её дорогой чотти бхай просил прощения, словно по одной лишь его ошибке он навлёк на них этих двоих.

Великан посоветовал им молчать, если они не хотят, чтобы им отрезали языки, — и хотя угроза звучала чрезмерно, никакого болезненного воображения не требовалось, чтобы представить, как ловко он приведёт её в исполнение скальпелем.

Второй — помельче, блондин с голубыми глазами — выглядел так, будто вышел из дорогой частной школы, хотя ему было явно за тридцать. Теперь он поставил на стол изотермический контейнер — точь-в-точь такой, какой раньше ночью принёс к ним в дом приятель Линка Кроссли с гусеничными бровями. Натянув хлопчатобумажные перчатки, «примерный мальчик» вынул из контейнера два шприца, несколько предметов в пластиковой упаковке, назначения которых Тануджа не поняла, а затем — квадратную коробку из нержавейки, девять на девять дюймов и, пожалуй, дюймов восемь глубиной. Когда он открыл крышку, сухой лёд выдохнул морозный пар, который тут же рассеялся в тёплом воздухе и свечном свете.

Танудже казалось, будто она видит кошмар, который уже снился ей прежде.

Из стальной коробки «примерный мальчик» достал шесть теплоизолированных чехлов с застёжками-липучками. Он закрыл коробку и снял перчатки.

Санджай попытался дёрнуться, когда великан начал затягивать жгут у него на правой руке, но сопротивление лишь принесло ему удар в лицо основанием ладони — голова Санджая откинулась назад, и его оглушило так, как оглушил бы любого другого прямой, в упор, удар кулаком.

Тануджа увидела, как из одной ноздри брата потянулась струйка крови. Она попыталась подняться, но ремень удерживал её на стуле, и она не могла встать.

«Примерный мальчик» включил свет на кухне, чтобы напарнику было удобнее разглядеть нужный кровеносный сосуд на руке Санджая.

Со сноровкой обученного флеботомиста великан ввёл иглу и поставил в вену канюлю, затем отложил иглу. Он вскрыл пломбу на первой охлаждённой ампуле и присоединил её к клапану канюли. Держа ампулу приподнятой, он открыл клапан на тот режим, который счёл нужным. При внутривенном вливании мутная янтарная жидкость потекла из стеклянной ампулы в кровоток Санджая — природа её была неизвестна, назначение непостижимо.

Тануджа отчаянно хотела знать что — понять почему , — но спрашивать было бессмысленно: эти люди ей не ответят; кричать тоже было бессмысленно — никто не услышит её вовремя; и сопротивляться было нечем, чтобы хоть надолго отсрочить ту судьбу, которая таилась в этих ампулах. Она снова почувствовала себя десятилетней — когда только что узнала о долгом падении родителей с неба, под сенью улыбчивой тёти Ашимы Чаттерджи, для которой преждевременная смерть сестры была не столько горькой утратой, сколько золотой возможностью. В детстве мир казался ей загадочным и запретным, насквозь прошитым тьмой сильнее, чем светом; угрозы чудились всюду — от чердака до пространства под кроватью, от лесной опушки в полдень до двора перед домом ночью. У Санджая тоже с ранних лет было тяготение к мрачному, «нуарному» восприятию, и всё же именно благодаря ему Тануджа со временем сумела оставить за спиной бесчисленные страхи, заново увидеть мир — как место, переполненное чудом и волшебными возможностями, — поверить в это новое представление так крепко, что из него расцвела её писательская карьера. Его добротой, заботой, терпеливым и мудрым наставничеством её младший брат — всего на две минуты менее опытный в этой жизни — был ей терапевтом и духовным проводником, учил её истине и силе свободной воли: сделать из этого мира больше, чем он кажется, больше даже, чем он есть; вычистить тьму от всякой угрозы и найти в ней не меньше волшебства, чем в свете. Лишь год или около того назад она поняла: нуарное мировосприятие Санджая по-прежнему остаётся главным образом тем, как он видит эту жизнь; он верил в свободу воли и не бывал настолько мрачен, как в своих книгах, но он и не видел мир, переполненный чудом и волшебными возможностями, — тот самый мир, который так страстно, так упорно убеждал её увидеть. В семье, где было слишком много стойкости и слишком мало проявленной любви — а после падения самолёта в море любви не осталось вовсе, — Санджай открыто обожал сестру; его мучило, что так многое её пугает и так мало — зачаровывает. Однажды он решил изгнать её страхи и увидеть, как она вырастет в счастье. Он притворился, будто видение чудесного мира — мира, полного чудес и див, — принадлежит ему и он может поделиться им, и защищал это видение с таким восторгом, что его притворство стало её истиной, её несокрушимой убеждённостью. Она и Санджай были зачаты в одно мгновение, пришли в мир вместе — и она не могла представить, как её жизнь будет разматываться дальше того мгновения, когда её чотти бхай перестанет дышать. Глядя, как третья ампула опустошается, уходя через канюлю в руку брата, Тануджа почти приветствовала мысль, что оставшиеся три вольют и в неё: что бы теперь ни сделали с Санджаем, она должна последовать за ним в неизвестность и, если ей дадут шанс, стать для него тем, чем он всегда был для неё.

Ненавистный ракшаса завершил первую фазу своей демонической работы, вынув канюлю из руки Санджая. Он даже не потрудился прижать пластырь к проколу от иглы — просто позволил капле крови набухнуть в сгибе локтя и алой нитью медленно тянуться вниз, словно стигмата, оказавшаяся не на своём месте.

Тануджа не сопротивлялась — и не позволила им получить удовольствие, увидев её страх, — пока «примерный мальчик» затягивал жгут у неё на правой руке. Он прощупал проступающие вены, выбирая самую «щедрую», и протёр кожу обеззараживающей салфеткой.

Великан обошёл стол, неся ещё одну канюлю, второй шприц и три большие ампулы.