После какой-то безымянной катастрофы, погасившей огни города и окрестных поселений, в рукотворных кратерах плясали пожары, а волнистые, вздымающиеся хлопья пепла поднимались на горячих потоках воздуха в ночь, над которой стерегущей улыбкой висела зловещая луна, — но главным были тьма и дым и жирный, невыносимый для размышлений запах. Носильщики погребальных носилок несли умерших на усталых плечах, брахманы совершали обряды в потустороннем свете, а потные крематоры в набедренных повязках подбрасывали дрова в пламя. Здесь, на шамшан-гхат , где сжигали мёртвые тела, бесчисленные скорбящие бродили, едва различимые, — и Тануджа, должно быть, была для них столь же теневой, как они для неё; крики горя вырывались из их теневых ртов. Она снова была в Мумбаи — не ребёнком, а женщиной, — и всё же это была та ночь, когда её родители погибли в авиакатастрофе. И хотя самолёт разбился далеко от Индии, она знала : они необъяснимо здесь, среди жертв этого безымянного катаклизма. Хотя они и должны быть мертвы, Тануджа всё отчаяннее пыталась найти дорогих Баап и Маи : было жизненно важно, чтобы они — уже в смерти — дотянулись до Санджая, раз она сама в эту минуту не могла дотянуться и предупредить его, что он в страшной опасности.

Проснувшись, она не сразу поняла, что лежит на полу в туалете. Пахло горячим свечным воском и мылом с апельсиновым ароматом.

Мужчина, который ударил её тейзером, шагнул в поле зрения, навис над ней и нагнулся, предлагая помощь. Она не хотела к нему прикасаться, но, когда она отшатнулась от его руки, он схватил её за запястье и рывком усадил.

— Слезай с задницы, — сказал он, — или я вытащу тебя отсюда за волосы.

Она нашла в себе силы, поднялась, качнулась, восстановила равновесие и положила руку на шею, чтобы понять, что именно её стягивает. Ошейник. Нападавший дёрнул за поводок — и ошейник затянулся. Пока она лежала без сознания, он посадил её на привязь, как собаку.

После семи лет, в течение которых их с братом удерживали в силках тётка с дядькой, коварные Чаттерджи, свобода была для Тануджи Шукла не менее необходима, чем воздух. Она гордилась тем, что умеет справляться с любой ситуацией и её нелегко напугать. Но сейчас её стиснул страх, почти панический. Сердце колотилось так, словно она пробежала мили; она нащупывала застёжку ошейника, но не могла расстегнуть.

— Оставь свечу, — сказал её похититель. — Не думай, что сможешь швырнуть её мне в лицо. Мы идём на кухню. Ты знаешь дорогу.

Подходя к открытой двери в коридор, она крикнула Санджаю предупреждение — и надсмотрщик с силой ударил её по голове. Она снова вскрикнула:

— Санджай, беги! Беги! — и он хлестнул концом поводка её по лицу.

— Не глупи, — сказал он. — Слишком поздно.

Выходя из туалета, Тануджа в отчаянии надеялась, что он имел в виду не то, что её любимого брата уже схватили, — а то, что Санджай успел уйти, что для них слишком поздно наложить на него свои грязные руки.

Позади оставалась умывальная; тьма окутывала первый коридор, и он казался проходом в джаханнан , где плодятся демоны и где нужно оставить всякую надежду. Она поняла, что они вышли к пересечению двух коридоров, когда слева увидела дверной проём, обозначенный слабым ореолом фитильного света: кухня.

Переступив порог, с надсмотрщиком за спиной, она увидела: да, это и есть джаханнан , — и беззвучно заплакала при виде Санджая, сидящего за столом в поражении. Рубашка на нём была разорвана, волосы растрёпаны, словно он боролся с громилой, стоявшим рядом с его стулом. В свете двух оставшихся свечей Тануджа разглядела ошейник у него на шее; поводок был натянут и уходил вниз по спинке стула, а затем был крепко привязан к поперечине между двумя задними ножками.