В темноту Тануджа несла свет; в руке у неё был тёплый стеклянный стакан, и на стенах коридора пульсировали бесформенные, отлитые свечой пятна, а впереди простиралась абсолютная чернота — за пределами досягаемости этого скромного огонька.

Это здание втягивало в себя тишину церкви, с которой было соединено, — тишину пустых скамеек и того алтаря, что оставался в тени. Единственными звуками были едва слышный скрип её кроссовок по вощёному виниловому полу да редкое потрескивание, когда пламя свечи натыкалось на примеси в фитиле.

Двери туалетов не имели автоматических доводчиков. Дверь в женскую уборную стояла приоткрытой. Тануджа распахнула её шире и, переступив порог, не стала закрывать за собой.

В этом меньшем пространстве — с отражающими глянцево-белыми ламинированными стенами и зеркалами — света будто стало больше: он словно раздувался от свечи, а тени в основном отступили. Слева в нише было две раковины, справа — две, и ещё четыре закрытые кабинки вдоль задней стены.

Тануджа подошла к нише справа и поставила свечу на столешницу между двумя раковинами. Помимо задней стены, боковые стенки ниши тоже были обшиты зеркалами; каждое отражало отражение другого, и мерцающие свечи уходили в бесконечность.

Тануджа вошла в ближайшую кабинку. Света свечи едва хватало, чтобы, отразившись от низкого потолка, послужить ориентиром. Она занялась делом и спустила воду.

Она вернулась к одной из раковин, открыла воду и выдавила из флакона жидкое мыло. Вода была горячей, и над намыленными руками поднялся густой апельсиновый аромат.

Когда Тануджа закрыла воду и вытянула из диспенсера пару бумажных полотенец, она посмотрела в зеркало на своё лицо, наполовину ожидая, что ночной стресс заметно состарил её. Но еда и питьё сделали своё дело: она даже не выглядела усталой.

Свеча перед ней и легионы отражений сделали её глаза менее приспособленными к темноте, чем в коридоре. Когда в зеркале за её спиной движение подсказало чьё-то присутствие, она сначала решила, что это обман: всего лишь тень и свет, танцующие под беззвучный ритм пульсирующего пламени.

Но растерянность длилась лишь миг. Вошёл ли он через открытую дверь из коридора, пока шум воды заглушал его появление, или был в одной из других кабинок — он был здесь, и он был настоящим. Молодой мужчина. Светлые волосы, в этом призрачном свете почти белые. Он навис в каких-нибудь полутора футах, и хотя Тануджа хотела верить, что это невинный прихожанин, который по какой-то причине остался после представления, она знала: он совсем не так безобиден.

Она начала оборачиваться — и почувствовала, как два штыря ручного тейзера с силой упёрлись ей в поясницу. Хотя холодные стальные иглы не пробили футболку, ткань не дала достаточной изоляции, чтобы защитить её, и она получила разряд, который нарушил передачу сигналов по нервным путям по всему телу.

Звук, вырвавшийся у неё, был похож на слабый плач ночного зверька, схваченного в когтях совы. Она, кажется, не столько рухнула, сколько осела на пол, словно распускаясь по собственным костям, — и там начала неудержимо содрогаться и хватать ртом воздух, который лёгкие не могли принять, так как не могли расправиться.

Нападавший прижал тейзер к её животу и ударил ещё раз, а затем приложил к шее и дал третий разряд — и тогда Тануджа потеряла сознание.