Пламя свечей извивалось, разворачивалось и трепетало в дешёвой стеклянной посуде; мягкий янтарный свет беспрестанно прибывал и спадал волнами по столу на церковной кухне, а бледные его отражения дрожали в матовой нержавеющей стали стоявшего рядом холодильника — словно три духа корчились в каком-то видимом, но недоступном измерении, параллельном тому, в котором жили Тануджа и Санджай.

Близнецы сидели по диагонали друг от друга и ели бутерброды с ветчиной и сыром, щедро намазанные майонезом, — по два каждому, потому что они умирали с голоду, — и картофельные чипсы. Их бегство от кошмарной шайки было странным и страшным: они мчались из восточных каньонов в густонаселённые города срединной части округа и на побережье. Но теперь, когда они нашли убежище — пусть и временное, — пережитое казалось Танудже не столько пугающим, сколько сказочно-жутковатым, не столько странным, сколько фантастическим — будто приключение, придуманное современным эквивалентом братьев Гримм. Как и во всех подобных фантастических историях, они добрались до той передышки, когда самые скромные обстоятельства кажутся ещё теплее от своей непритязательности и от контраста с необычайной драмой, что предшествовала им; когда простая еда кажется самым вкусным угощением на свете, потому что она добыта собственной смекалкой и храбростью.

Первый бутерброд они съели почти молча: голод был слишком силён, а желание пропитаться уютом этого убежища — слишком острым. Но второй они ели уже медленнее и почти не могли остановиться: снова и снова прокручивали то, что с ними случилось. Гадали, что всё это значит. Обдумывали варианты.

Всю их беседу на столе лежали две ампулы, которые Тануджа подобрала после того, как свалила Линка Кросли и двух его подручных инсектицидом. В этих стеклянных контейнерах, при свечах, мутная янтарная жидкость мерцала, как некий волшебный эликсир, способный даровать им внемирные силы.

Пульсация свечных язычков создавала иллюзию, будто внутри этого эликсира текут меняющиеся течения, но движение было и настоящим. Крошечные частицы, замутнявшие жидкость, выпадали из взвеси и слипались друг с другом в спутанные нитевидные образования, которые медленно растворялись и снова собирались в новых конфигурациях. Тут и там вдоль нитей виднелось то, что сперва казалось узелками, но при внимательном рассмотрении почти напоминало элементы на кремниевом микрочипе. И они тоже растворялись — хотя другие, похожие на них, начинали нарастать в других местах этой паутины нитей.

Санджай задумчиво разглядывал ампулы.

— Может, эту штуку держали в том контейнере с сухим льдом, чтобы она оставалась стабильной. Когда она согревается, она начинает вот так.

Наклонившись к свечному свету, Тануджа сказала:

— Да, но что именно она делает? Гниёт или что-то вроде?

— Похоже, все эти крошечные частицы пытаются собраться вместе и что-то сформировать. Но как они могут делать это без направляющего воздействия?

— Что сформировать?

Санджай нахмурился.

— Они собирались вколоть мне это.

— Что сформировать? — повторила Тануджа.

— Что-то. Не знаю. Ничего хорошего.

Пока делали бутерброды, они нашли плитку тёмного шоколада и сразу решили оставить немного шампанского, чтобы выпить с ним.

Когда Тануджа съела свою долю шоколада, а брат налил ей в бокал остатки шампанского — ароматные пузырьки шипели, — она сказала:

— Мне нужно в дамскую.

Он отодвинул стул от стола, собираясь пойти с ней.

— Нет, нет, — сказала она. — Только если тебе не нужна мужская. Я дорогу помню. Наслаждайся своим шоколадом, чотти бхай .

Она встала, взяла один из стаканов, в котором стояла свеча.

— Когда вернусь, мы обязательно должны решить, что будем делать утром. Я сегодня не усну, если у нас не будет плана.

— У нас может быть план всех планов, — сказал Санджай, — и всё равно сомневаюсь, что усну.

У дверного проёма в коридор она оглянулась и увидела, как брат наклонился над ампулами, пристально всматриваясь в содержимое. По какой-то игре свечного света спутанные нити в янтарной жидкости словно отбрасывали на его милое смуглое лицо едва заметную паутинку дрожащих теней.