Вестибюль кинотеатра был примерно двадцать футов на двадцать и буквально утопал в орнаменте. Вогнутый потолок был разбит на кессоны, оживлённые росписями trompe l’oeil : рассветные небеса полыхали лазурной синевой, кораллом и золотым светом. Каждая светящаяся деталь люстр была из молочно-кремового стекла и напоминала какой-то мифический цветок с крупными лепестками. Позолоченные бронзовые аппликации и алебастровые инкрустации украшали колонны из чёрного мрамора, увенчанные богато изукрашенными капителями. Стены были обиты панелями из рубинового шёлка.

Окружённая этим излишеством французского декора, одетая так, будто собралась на дрянную электронную танцевальную музыку в бар для одноразовых знакомств XXI века, мисс Петра Квист сидела прямо в офисном кресле, словно это было странное минималистичное устройство времени, перенёсшее её в Париж 1850 года.

— Я не ненавижу Саймона, — повторила она.

Сидя напротив своей пленницы, Джейн сказала:

— Я его презираю, хотя ещё даже не встречалась с ним.

Словно собираясь снова плюнуть, но подавив порыв и превратив его в презрительную усмешку, Петра произнесла:

— Может, у тебя проблемы с гневом.

— Ты права, — согласилась Джейн. — В некоторые дни мне кажется, что его у меня даже мало.

— Ты, знаешь ли, реально сумасшедшая стерва.

— Я уважаю мнение эксперта.

— Что?

— Да брось, девочка. Саймон — мерзавец, и ты это знаешь.

— Если ты правда никогда с ним не встречалась, тогда в чём твоя проблема?

Не отвечая, Джейн сказала:

— Значит, сахарный папик даёт тебе всё, да? Деньги, украшения, одежду, лимузины, чтобы кататься, — вся обычная компенсация.

— Компенсация? Это что ещё должно значить?

— Неважно, что я имею в виду, что думаю я. Важно, смотришь ли ты на своё положение трезво или пребываешь в самообмане.

Хотя Петре было всего двадцать шесть, она пила достаточно лет и в достаточных количествах, чтобы выработать устойчивость к алкоголю, позволявшую ей шесть часов отрываться с девчачьей компанией по клубам и, хоть и вдрызг, всё же выглядеть почти трезвой. Но разговор слишком быстро стал слишком сложным и слишком напряжённым для её уровня алкоголя в крови.

— «Положение»?

Наклонившись вперёд, с искренним — пусть и с уксусной ноткой — сочувствием, Джейн сказала:

— Тебя так легко обмануть, что ты думаешь: у ваших отношений впереди долгая, розовая жизнь, — или ты понимаешь, что ты шлюха?

Учитывая словарь грубых непристойностей, который эта девица обрушила на Джейн, когда в кухне, в ярости, гналась за ней с разбитой бутылкой, её реакция на это сравнительно изящное оскорбление доказывала, что у неё и вправду есть иллюзии насчёт того, как Саймон Йегг к ней относится. Ненависть стянула её красивое лицо. В глазах дрожали не пролитые слёзы — обиды и злости. Она снова плюнула в свою мучительницу и, как прежде, промахнулась.

— Если так продолжишь, — сказала Джейн, — обезвоживание будет. Ты знаешь, что от обезвоживания умирают?

Петра выплёскивала слова вместо слюны:

— Ты кто вообще такая, сука? С какого хрена ты имеешь право меня судить? Если тут и сидит затасканная вонючая потаскуха, так это ты.

— Он никогда на тебе не женится, девочка.

— Вот уж видно, что ты ничего не знаешь. Он мне кольцо покупает. Говорит, что он не из тех, кто женится, никогда таким не был, но я его растопила, растопила его сердце. Так что заткни свою тупую грязную пасть и просто проваливай.

— Насчёт того, что он «не из тех, кто женится», — сказала Джейн, — уверена, его четыре жены с ним согласились бы.

Теперь Петре понадобилось больше мартини, чем следовало бы, чтобы пропускать любой свежий важный факт через мозг, который без усилий производил непристойности, ложь и самообман, но новый факт вынужден был исследовать так, как слепая с рождения женщина — только на ощупь — могла бы нащупывать понимание назначения загадочного предмета. Она поводила языком во рту, словно разыскивая слова, и наконец нашла несколько.

— Чушь собачья. Четыре жены. Ты что, думаешь, я дура?

— Он женится на богатых женщинах и отбирает у них почти всё, что у них есть, ломает их психологически, если может, и выбрасывает.

Хотя Петра перебивала выражениями недоверия, Джейн рассказывала ей о Саре Холдстек, о ледяных ваннах, о презрении мужчин, мочившихся в ванну, о том, как применяли тейзер, — обо всём этом.

— Других жён его подручные насиловали группой. Чтобы сломать, заставить уступить. Деньги им на самом деле не были нужны. Он и сам богат. Для него это какая-то больная забава.

— Нет никаких четырёх бывших жён, — упиралась Петра. — Нет ни четырёх, ни сорока, ни даже одной. Ты лгунья, вот и всё.

— Одна из них агорафобка: так боится мира, что не может выйти из своего маленького домика. Двух других в конце концов убили — возможно, потому что они начали возвращать самоуважение, набрались храбрости и попытались предъявить ему то, что он с ними сделал.

Петра закрыла глаза и обмякла в офисном кресле.

— Ты такая мерзкая лгунья. Просто лгунья, и всё. Я больше не буду слушать. Не пущу тебя себе в голову. Я глухая. Совсем глухая. Уходи.

— От того, будешь ли ты слушать, зависит твоя жизнь, девочка. Я использую Саймона, чтобы выйти на его сводного брата — очень плохого человека с могущественными союзниками.

— У него нет брата. Ни сводного, ни родного.

— Чудо: она слышит. Его брата зовут Бут Хендриксон. Об этом не трубят, потому что Бут и его дружки направляют государственные заказы в предприятия Саймона. Лимузинная компания — самое безобидное из этого, но у него жирный контракт: возить чиновников Министерства юстиции и прочих вашингтонских шишек, когда они в Южной Калифорнии.

Глаза крепко зажмурены, губы стиснуты: Петра Квист изображала глухоту — двадцати шести лет от роду, как будто ей тринадцать.

— Ты думаешь, не скажешь мне того, что я хочу знать о Саймоне, но скажешь. Так или иначе, скажешь.

Её надутые губы и дрожь в одном уголке рта говорили скорее о жалости к себе, чем о страхе.

Джейн сказала:

— Когда через Саймона я доберусь до Бута — а я доберусь, — и когда от Бута я узнаю то, что мне нужно, — а я узнаю, — эти люди впадут в отчаянный режим «прикрыть себе зад». Саймон решит, что ты недостаточно сопротивлялась мне. Ещё важнее: из-за меня он поймёт, что ты знаешь слишком много. Если он не перережет тебе горло сам, девочка, он заплатит тому, кто это сделает.

— Всё же было так чертовски хорошо, лучше некуда, лучше всех на свете, а потом появляешься ты . Это неправильно. Это нечестно. Что с тобой не так, почему ты такая злая?

— Мой муж был прекрасным человеком. Ник. Мой Ник был самым лучшим. Эти сумасшедшие, одержимые властью люди убили его.

Хотя Петра цеплялась за отрицание, тяжесть подробностей в рассказе Джейн, казалось, ослабила узел её неверия. С закрытыми глазами она покачала головой.

— Я не хочу знать. Что мне даст знание?

— Мой маленький сын прячется. Его убьют, если найдут.

— Если только ты не такая же сумасшедшая, как звучишь, и всё это не выдумка.

— Это правда. Открой глаза и посмотри на меня. Это правда.

Петра открыла глаза. Если в них и читалось что-то помимо жалости к себе, ненависти и злости, Джейн этого не видела.

— Кто бы ты ни была, ты лгунья. А если ты не лгунья, хотя ты лгунья, но если вдруг нет, то, скажу я тебе или не скажу, — я труп.

Иными словами, она только что сказала: Покажи мне выход, дай мне надежду — и, может быть, я тебе помогу.

— Саймон держит в доме большие деньги, где-то в сейфе, — сказала Джейн. — Такие всегда так делают.

— Я не знаю ни о каком сейфе с большими деньгами.

Джейн выждала мгновение и впустила в голос нотку нежности.

— Бывали времена, когда я терялась, когда впереди не было очевидной дороги. Но потерянная девочка — любая потерянная девочка — не обязана оставаться потерянной навсегда. Я заставлю его сказать мне, где деньги. Они мне не нужны. Когда я закончу здесь, ты возьмёшь деньги и уйдёшь.

— Куда уйду? Мне некуда идти.

— Пара сотен тысяч, может, больше. С этим ты можешь уехать куда угодно — туда, где никогда не была и где тебя никто не знает. Перестань быть Петрой Квист. Ты уже меняла имя. Смени его снова. И держись, к чёрту, подальше от таких мужчин. Найди новый путь.

— Какой новый путь?

Джейн наклонилась вперёд на мягкой скамье и положила левую руку поверх одной из рук девчонки-женщины, стянутых пластиковыми стяжками.

— Новый способ быть. Такой, какая ты есть сейчас: даже если бы я не появилась, скорее всего к тридцати ты была бы мертва. Ты говоришь, Саймон к тебе добр, даёт тебе всё, он милый. Но у тебя же бывали моменты — правда? — моменты, когда ты ощущала в нём настоящее зло, насилие.

Поколебавшись, Петра разорвала зрительный контакт. Она запрокинула голову и посмотрела вверх — на облачные формы trompe l’oeil , сквозь которые вечно прорывался разноцветный рассвет.

Даже на допросе более жёстком, чем этот, даже когда в ход шли физические угрозы и кое-что похуже, цель всегда состояла в том, чтобы убедить допрашиваемого, а не принудить к покорности страхом грубой силы. Почти в каждом таком дознании наступал момент, когда допрашиваемый был готов сотрудничать, но ещё не произнёс этого вслух, когда решение дать информацию оставалось пока скорее подсознательным, чем полностью осознанным. Допросчик должен был уметь распознать такой момент и не растоптать его дополнительными вопросами или, хуже всего, запугиванием, потому что, пока человек не вышел до конца на свет, он так легко мог передумать и остаться на тёмной стороне.

Всё ещё вглядываясь в фальшивые облака, Петра сказала:

— Иногда он делает мне больно, но он не хочет.