Время на лету: самая длинная стрелка часов смела почти половину нынешнего круга из шестидесяти минут, и колдовской час, взмыв на своей метле, стремительно приближался…

На кухне встроенный секретер служил местом, где можно было планировать меню. В нишу для ног был задвинут офисный стул на колёсиках.

Джейн подкатила стул к женщине без сознания, втащила её в него и закрепила запястья на подлокотниках двумя прочными жёсткими пластиковыми стяжками, вынутыми из тоута.

Пять ножек стула расходились лучами от центральной стойки. Джейн притянула стяжками каждую лодыжку Петры к стойке.

В этом мире лжи и насилия нельзя автоматически предполагать «женской солидарности», и только те, у кого самое поверхностное представление о человеческой природе, могли бы считать иначе. И всё же Джейн не испытывала ни гордости, ни удовольствия от того, что сделала с Петрой Квист, даже если девчонка-женщина пыталась сделать с ней нечто худшее. Любому хищнику, острому зубом и когтем, не требовалось великого мужества, чтобы загнать ягнёнка; нужны были лишь упорство и немного удачи.

Петра была не совсем ягнёнком, но и не тем опасным волком, за которого старалась себя выдавать. Её тщательно вылепленный образ «крутой стервы» служил ей бронёй, но единственным оружием были наглость, грозное пренебрежение последствиями и, похоже, неутолимый, придающий силы гнев.

Когда Джейн с ней закончит, мисс Квист может остаться уже без брони и без оружия. Если с этой ночи ей придётся встречать мир хищничества и разорения без привычной защиты, она может долго не протянуть; и тогда, хотя Петра в некоторой степени сама сплела нить своей судьбы, на Джейн ляжет часть ответственности за то, что она выпустила её обратно — уже повреждённой.

В конце концов разумного выбора не было: оставалось лишь принять любую вину, которая может на неё лечь, — делая с Петрой Квист всё, что нужно сделать, чтобы попытаться спасти Трэвиса, а также невинных из списка Гамлета. Джейн не питала иллюзий, будто кто-то проходит через этот мир незапятнанным опытом — и уж тем более не она.

В особняке было два лифта: один — в переднем холле, другой — в просторной буфетной дворецкого между кухней и парадной столовой. Джейн закатила Петру во второй, и они спустились на подземный уровень.

По покерным вечерам хозяин дома — то, что сходило за мужчину, — обычно возвращался между половиной первого и часом ночи. Часа должно было хватить Джейн, чтобы разобраться с этой девчонкой-женщиной и быть готовой иметь дело с Саймоном Йеггом.

Но что, если Петра вернулась рано, потому что знала: сегодня он задержится не так, как обычно? Вместо часа или больше Саймон мог приехать через полчаса. А то и через считанные минуты.

Когда Джейн вывезла пленницу из лифта, виртуальная служанка, Анабель, включила свет. Маркиза полыхала сотнями маленьких лампочек, и название домашнего кинотеатра — Cinema Parisian — струилось над маркизой голубым неоновым курсивом.

Джейн без труда провезла офисный стул через двустворчатые двери, хотя по ковровому покрытию в приёмной он шёл не так хорошо, как по известняковым полам. Она протолкнула его мимо билетной кассы, через арку и поставила женщину без сознания рядом с конфетной стойкой в фойе.

На каждом колесе был откидной стопор, не дававший ему катиться. Джейн задействовала все — чтобы Петра не смогла никуда укатиться, если придёт в себя.

У двери фойе Джейн сказала:

— Анабель, свет выключить.

На неё обрушилась абсолютная темнота, но прежде чем оставить Петру там одну, она вручную включила только свет в фойе кинотеатра.

Наверх, на главный этаж, она пошла по лестнице, а не на лифте, включая свет по мере надобности.

На кухню она вернулась лишь затем, чтобы забрать свой кожаный тоут. Мыть пол, убирать осколки, вытирать озеро водки не требовалось. Саймон не войдёт в дом через гараж и не станет подниматься оттуда на кухню ни по лестнице, ни на лифте; значит, у него не будет шанса насторожиться из-за этого беспорядка.

По словам Сары Холстек, последней жены Саймона, в покерный вечер он всегда заранее резервировал одну из машин своей лимузинной компании и шофёра, потому что любил под игру выпить несколько стаканов виски Macallan. Машина доставит его к парадной двери — так же, как другой лимузин привёз Петру, — и, если всё пойдёт как надо, Джейн будет ждать его там.

В холле Джейн с панели ввода кода поставила периметральную сигнализацию, выключила люстру и подошла к одному из высоких узких окон по бокам парадной двери.

Улица, газон и финиковые пальмы, укутанные тенями; дуга подъездной дорожки, очерченная низкими лампами и окаймлённая фестонами света, как сияющий шёлковый наряд; портик — сдержанно, но при этом драматично подсвеченный; всё — такое тихое и недвижное, как на картине; над всем — воздух ожидания…

С тоутом в руке Джейн, возвращаясь в подвальное фойе кинотеатра, гасила за собой освещение главного этажа.

Петра Квист очнулась. В своих фиксаторах она выглядела столь же привлекательной, как любой предмет желания в лучшей мечте любого извращенца, помешанного на бондаже, — хоть и не на йоту столь же сладкой, как любое из угощений в витрине с конфетами рядом.

Словно её положение её не касалось, она держала наглость, как дикобраз — иглы.

— Ты труп, кусок дерьма.

— Ну да, — сказала Джейн. — Мы все, считай, трупы. Просто некоторые уходят раньше других.

Она отодвинула от стены небольшую мягкую банкетку, поставила её напротив Петры и села.

— Как мне ни больно, — сказала Петра, — Саймон тебе сделает в десять раз хуже.

— Я тебя ударила? Правда? Где именно?

— Пошла на хрен.

— Это не тот совет, который я бы тебе дала, пока синяки не сойдут.

Петра попыталась плюнуть в неё, но промахнулась. Вязкая слюна дрожала на обивке банкетки.

— Ты, знаешь, думаешь, что ты прям такая вся из себя, но ты — нет.

— Я — что-то. Ты — что-то. Мы все — что-то. Хотя не всегда можем быть уверены, что именно.

Они молча смотрели друг на друга, может быть, полминуты.

Потом Джейн сказала:

— Насколько сильно ты ненавидишь Саймона?

— Ты до ушей в дерьме. Я его не ненавижу.

— Конечно, ненавидишь.

— Он ко мне хорош. Он даёт мне всё.

— Тогда насколько сильно ты его ненавидишь?

— С чего бы мне его ненавидеть? — сказала Джейн. — А почему бы и нет?