Фальшивый иней лунного света, кристаллизующийся на оконном стекле; зелёные цифры, мягко светящиеся на часах духовки, словно некий загадочный код, по которому можно прочитать ближайшее будущее…

А в остальном это казалось предельной тьмой, внешней тьмой душ в забвении: воздух, пахнущий спиртным; осколки стекла, хрустящие под туфлями Петры со звуком, похожим на скрежет и скрип зубов. Тонкие вскрики вырывались у неё всякий раз, когда она яростно, вслепую рубила обломком водочной бутылки, рассчитывая на знакомство с планировкой кухни, чтобы иметь преимущество, — пока каким-нибудь ударом слепой удачи не нащупает лицо, не выдерет глаз и навсегда не ослепит противницу.

В первое мгновение темноты Джейн решила не стрелять. Даже с близкого расстояния вероятность промахнуться была выше, чем попасть, а дульная вспышка выдала бы её точное место. К тому же она не хотела убивать эту пьяную и не в себе тусовщицу — если только у неё не останется иного выхода.

Вместо этого она отступила и крикнула системе управления домом, которая так охотно слушалась Петру:

«Анабель, включи свет!» —

но без толку.

Быстро, на ощупь, она нашла второй большой кухонный остров с гранитной столешницей и вскочила на него, уйдя с троп, которые другая женщина знала так хорошо. В трёх футах над полом, примерно посередине семифутовой в длину, пятифутовой в ширину плиты, Джейн замерла на одном колене, словно в коленопреклонении; левая ладонь лежала плашмя на отполированном камне, давая ощущение устойчивости в дезориентирующей черноте. Держа в правой руке «Хеклер», она вслушивалась так, как вслушивается слепой, — в оттенки звука, ускользающие от внимания зрячих.

В облаке резких, вяжущих водочных испарений Петра Квист отбросила остатки осторожности и благоразумия. Её ярость разрослась до звериного бешенства. Она била ещё более беспорядочно — рыча, ругаясь и швыряя в Джейн каждое непристойное имя из гнусного словаря, общего у худших женоненавистников. Тяжёлая, превращённая в оружие бутылка звякала, лязгала, снова звякала, ударяясь то об одно, то о другое, а потом с силой треснула о гранит, выбив сколы, которые рассыпались по отполированному камню слабым, коротким всплеском сказочной музыки.

Когда Джейн почувствовала, что преследовательница прошла мимо, она развернулась к яростному, распаляющемуся голосу. Вспомнив точные слова, которыми Петра впервые отдавала дому команды, Джейн поднялась на ноги и сказала:

— Анабель, иди за мной со светом, — и яркий поток сверху разогнал все тени.

На углу острова Петра подняла взгляд в изумлении; лицо её было искажено яростью. Она оставалась красивой, но эта красота была совсем не той миловидностью, от которой в вечер хождения по клубам оборачивались головы. Это была страшная, грозная красота — такой могла бы быть Медуза под своими змеиными кудрями, когда одним лишь взглядом обращала мужчину в камень.

Джейн ударила ногой, и тусовщица вскрикнула, когда удар пришёлся по правому предплечью. Обломок бутылки вылетел у неё из руки; стеклянные «зубы» блеснули, когда он дугой упал на газовую варочную панель, где разлетелся и с грохотом осыпался в чугунные поддоны.

Неудавшаяся резчица рухнула на спину, перекатилась и, уже поднимаясь, увидела, как Джейн спрыгивает с острова и врезается в неё, вдавливая её назад в один из холодильников. Петра не умела драться, но умела яростно сопротивляться: извиваясь, закручиваясь, как угорь; царапая зло, хоть и без толку, — её акриловые ногти из салона цеплялись и ломались; она подалась головой вперёд, пытаясь укусить Джейн за лицо.

Колено, вогнанное Петре в пах, не парализовало её и вполовину так, как парализовало бы мужчину, но удар в область таза ушиб ей вульву и послал через весь корпус такой шок, что она содрогнулась и на мгновение утратила способность сопротивляться. Джейн взмахом повела предплечьем снизу вверх под этот идеально вылепленный подбородок, вложив в движение всю грубую силу плеча. Глаза Петры закатились, побелев, как у куклы, и затылок стукнулся о дверцу холодильника; после чего Джейн отступила ровно настолько, чтобы женщина сползла по нержавеющей стали и села на пол, уронив подбородок на пышную грудь, без сознания.