Хотя Джейн не ожидала, что Петра Квист вернётся почти к полуночи, она закончила обход дома, заглянула на кухню, чтобы оставить одну вещь из своего тоута, погасила последний свет, который включала, и к 11:10 стояла в холле у одного из окон по бокам парадной двери. В 11:15 — куда раньше, чем она предполагала, — с улицы свернул и въехал на круговую подъездную площадку длиннющий чёрный лимузин Cadillac супер-стретч.

Джейн отступила от окна и наблюдала, как шофёр обошёл машину спереди. Он открыл заднюю дверь и протянул пассажирке руку, чтобы помочь выйти.

Петра Квист появилась из машины в коротком платье без рукавов — без пальто и без накидки, несмотря на прохладную погоду. Хотя она казалась сплошь длинными ногами и тонкими руками, она вышла без той лебединой грации, которая была видна на некоторых её фотографиях в Facebook, — скорее как марионетка, чьи деревянные суставы нуждаются в смазке. Но, отвернувшись от водителя и начав подниматься по ступеням портика, она подавила девичью шаткость и обрела ту другую птичью элегантность, что бывает у журавлей и аистов: двигалась с нарочитой текучестью, прерываемой долями секунды замирания — словно конечности вот-вот заклинит. Было очевидно: она ждала, что водитель смотрит на неё с едва сдерживаемым желанием.

Возможно, шофёр и вправду был прикован к её ногам — ногам модели — и школьничьей попке. Скорее же он наблюдал с опаской: вдруг она упадёт на ступенях, расшибёт лицо или рассечёт свои идеальные губы. В таком случае ему обеспечены серьёзные неприятности с владельцем лимузинной компании, который, по совпадению, и был Саймон Йегг — «любовная машина на ядерной тяге» этой девицы.

Петра одолела ступени, высоко держа подбородок — так, как держала бы его, поднося к губам бокал мартини.

Джейн подняла тоут и отступила от входа — в открытую дверь ближайшего кабинета, где пахло кожаной обивкой и сигарами, уютно устроившимися в хьюмидоре. Она отложила тоут в сторону.

По звукам было слышно, что тусовщице не сразу удаётся вставить ключ в замок. Потом щёлкнул засов, и, когда она вошла, взвыла сигнализация.

Закрывая дверь, Петра сказала:

— Анабель, иди за мной со светом, —

и люстра в холле вспыхнула над ней.

Сара Холстек не упоминала, что компьютерные системы дома реагируют на голосовые команды, если перед ними назвать «персонализированное» имя — Анабель. Очевидно, эту функцию добавили уже после того, как бывший муж выдавил её отсюда. Интересно. И странно.

— Анабель, отключи сигнализацию. Пять, шесть, пять, один, звёздочка.

Бестелесный женский голос произнёс: «Охрана отключена.» Когда Петра начала напевать “Fight Song” Рэйчел Платтен и двинулась через холл, Джейн вышла из темноты кабинета. Пистолет она держала опущенным, дулом в пол. Она сказала:

— Петра Квист, ранее — Эудора Мёрц из Олбани, Орегон.

Тусовщица застыла среди призматических узоров, которые огромная хрустальная люстра отбрасывала на мраморный пол, — сама будто тоже распалась на призмы, словно её собрали из стекла. Крылья золотых волос обрамляли лицо. Кожа — гладкая, как лепестки кремовой розы. Голубые глаза — настолько ярко прочерченные, что блестели, как огранённые камни. В коротком платье, сшитом точно по фигуре и подобранном в тон её глазам, с сумочкой Rockstud Rolling от Valentino на плече, она стояла, выставив одну ногу вперёд, будто замёрзнув на середине шага.

Джейн сказала:

— Самая популярная девочка выпускного класса. Главная любовь Кита Бьюкенена, школьного футбольного героя. Потом — Нью-Йорк и работа моделью. Через три года — Лос-Анджелес и реклама национальных брендов, изредка — актёрская халтура.

Если Петра и удивилась или испугалась, она этого не показала. На её лице читалось: я опасная и я слишком крута для вашей школы, — выражение, которое неизменно было в моде у глянцевых журналов высокой моды.

Джейн сказала:

— Два года в Лос-Анджелесе — и ты в Нэшвилле, играешь на гитаре и поёшь в клубах для новичков. Через восемнадцать месяцев ты снова здесь, чуть южнее настоящего Ла-Ла-Ленда, тебе двадцать шесть… и ты чем занимаешься?

Петра с раздражением вздохнула.

— У тебя нет причин злиться на меня. Если Саймон тебя бросил, цыпочка, прибереги патроны для него.

— Может, и приберегу. Но когда он придёт домой, ты должна быть у меня под замком. Мы с тобой спустимся в домашний кинотеатр.

— К чёрту. Мне нужно выпить.

Джейн подняла пистолет. Она прикрутила к нему глушитель не потому, что выстрел, скорее всего, услышали бы за стенами особняка, а потому, что среднестатистическому человеку пистолет кажется ещё страшнее, когда на нём глушитель: это заявляет, что оружие в руках профессионала и сопротивляться не следует.

То ли вечер выпивки с девчонками лишил Петру способности распознавать угрозу, то ли даже трезвая она всегда имела бы больше нахальства, чем здравого смысла, — она сказала:

— Если ты хочешь устроить бабский конкурс стерв, детка, тебе лучше год тренироваться. Потом возвращайся — и мы с тобой схлестнёмся.

Она отвернулась от Джейн и, покачивая бёдрами, направилась к арке гостиной — так же соблазнительно, как поднималась по ступеням портика, пока шофёр смотрел. Несомненно, по опыту она знала: некоторые женщины желают её ничуть не меньше, чем большинство мужчин. Возможно, она надеялась, что Джейн — одна из таких, и её желание сделает её уязвимой.

Когда Петра вышла из холла, в гостиной распустились светом лампы.

При других обстоятельствах, когда часы неумолимо отсчитывали минуты до возвращения Саймона, Джейн бы скрутила Петру в тот же миг, как та сняла дом с охраны. Она бы застала её врасплох хлороформом из пульверизатора — запасом, который изготовила из магазинного ацетона и хлорной извести из хозяйственного отдела. Но Джейн надеялась вытащить из этой женщины кое-какие сведения, и потому ей нужно было, чтобы та оставалась в ясном сознании — или по крайней мере не более затуманенном, чем её уже затуманил вечер по клубам и барам.

Идя следом за Петрой через гостиную, Джейн сказала:

— Я не одна из девиц Саймона, и ты тут ни при чём.

— О, отлично. Тогда проваливай, а?

— Но если ты меня вынудишь, я тебе сделаю больно.

— И что, устроишь мне двойной контрольный? Два выстрела в затылок? С чего мне переживать? Я бы даже не узнала, что это случилось.

— Ты пьяна.

Петра Квист сказала:

— Я лучше всего, когда я пьяна. Думаешь, нет? Слышишь, чтобы у меня голос заплетался? Нет. Водка проясняет. Питера Паркера кусают — и он становится Человеком-пауком и всё такое. Ледяная Belvedere и оливка — вот мой паучий укус.

Когда Джейн пошла за ней через распахнутые двустворчатые двери в коридор, один за другим вспыхнули хрустальные потолочные светильники; спектр основных цветов горел по острым граням подвесок.

— Не глупи, — сказала Джейн.

— Не подталкивай меня к этому.

— Поцелуй меня в зад. Ты, небось, и его поцеловать хочешь.

На обучении в Куантико и потом, в свои занятые годы в ФБР, работая с делами подразделений поведенческого анализа № 3 и № 4, которые в основном занимались массовыми убийствами и серийными убийцами, Джейн знала самых разных крепких орешков — мужчин и женщин — и в итоге раскалывала каждого. Но с Петрой Квист было иначе: в ней было что-то другое, новое и тревожное. Неспокойствие этой женщины в таких обстоятельствах объяснялось не только выпитым, и чтобы справиться с ней, возможно, придётся понять более глубокую причину её упрямства — ослиного и безрассудного.

Всё так же шагая впереди Джейн, Петра сказала:

— Почему бы тебе не схватить меня за волосы, не швырнуть на пол, не пнуть по зубам, не расквасить мне рожу? Ты вся из брехни и без яиц?

Огромная кухня — кленовые шкафы, чёрные гранитные столешницы, нержавеющая техника, рассчитанная на кейтеринг со взводом поваров и прочего персонала, — встретила Петру внезапным светом.

— Или ты не хочешь помять моё симпатичное тело, пока не успеешь им воспользоваться.

Джейн молча смотрела, как женщина — нет, девчонка, возможно, в каком-то смысле всё ещё ребёнок, — достаёт из шкафа для бара два бокала для мартини и шейкер. Из другого шкафа — бутылку сухого вермута. Из второго из четырёх холодильников Sub-Zero — банку оливок. Один за другим она расставляла всё это на первом из двух больших кухонных островов.

Петра сказала, на миг останавливаясь, чтобы оглядеть Джейн с головы до ног:

— Или ты из тех, кто строит из себя святошу. Зажатая, до скрипа, ханжа: ни девочек, ни мальчиков, даже сама себя не трогаешь. Ну так, цыпочка, тебе лучше, мать твою, выпить — потому что я даже разговаривать не буду с такой самоправедной трезвенницей, не то что раздеваться с ней. Или с ним. Или с этим.

Она отвернулась от Джейн и подошла к четвёртому холодильнику. Открыв дверцу, она вынула высокий, охлаждённый бутылёк Belvedere.

Когда дверца холодильника захлопнулась, Петра вернулась с водкой, остановилась у острова и склонила голову набок, глядя на Джейн с недоумением и презрением.

— Слушай, ты вообще огонь — от макушки до пят. Лицо — хоть в кино, тело — как у богини, и всё такое. Но вот ты здесь: без макияжа, волосы — никакие, одета на один шаг выше секонд-хенд-шика. Ты что, работаешь часами напролёт, так стараясь выглядеть обычной? Ты настолько перекрученная, что хочешь быть некрасивой? У тебя, должно быть, какая-то психовая история. Я хочу услышать твою историю и всё такое. Расскажи мне свою историю.

И, сказав это, она обратилась к домашнему компьютеру:

— Анабель, выключи свет!

В последний светлый миг между командой и ответом Джейн увидела, как девчонка взмахивает бутылкой Belvedere; и в ту же секунду, когда на кухню рухнула тьма, Джейн услышала, как стекло разбилось о гранитную столешницу острова. Сколотое горлышко толстостенной длинной бутылки стало бы уродующим — а то и смертельным — оружием.