Беспощадный свет в подвальной комнате без окон, воздух — холодный, как в мясном холодильнике, химический запах, под ним — ещё один, органический, который лучше бы не анализировать; голос похоронщика, мягкий — с уважением и сочувствием, — и осевшая печаль в его глазах…

Он повторил то, что она сказала о каждом, кому ввели нанотехнологический механизм контроля.

— «Выхода нет, кроме смерти»?

Преобразовав её слова в вопрос, он просил не подтвердить судьбу тех, кому сделали укол, а дать ему уверенность, что она действительно верит: даже перед лицом сосредоточенных против неё врагов и той беспрецедентной угрозы, которую она описала, у неё есть будущее — есть выход для неё , кроме смерти. Если её единственная надежда — спасти ребёнка ценой собственной жизни, если самый честный анализ убеждает её, что заговорщиков можно свалить только ценой смертной жертвы, — тогда она не была похожа на морпехов, с которыми он ходил в бой. Они сражались за свою страну — и не меньше друг за друга, — но в каждый бой они шли с убеждённостью, что выжить вполне возможно.

Как жена морпеха, Джейн понимала тревогу Хильберто. Воин не может быть совсем без страха: бесстрашные часто оказываются и безрассудными, ставя под удар задачу. Но и входить в бой с ожиданием неминуемой смерти тоже нельзя — в таком состоянии, при подавленном духе, никто не сражается хорошо.

— Мне нужно жить ради Трэвиса, — сказала она. — Я буду жить хотя бы ради того удовольствия, чтобы увидеть: эти самодовольные твари сломлены, их власть вырвана у них из рук, и они сидят пожизненно — хотя я куда охотнее посмотрела бы, как их ставят к стенке и расстреливают. Я не бесстрашная и не нигилистка. Я буду ошибаться. Но я не выброшу свою жизнь — и твою тоже.

— Прости, что заставил тебя это сказать.

— Я бы на твоём месте сделала то же самое.

— Так кто этот тип из Министерства юстиции, которого мы похищаем?

— Его зовут Бут Хендриксон.

Она расстегнула молнию на своей сумке-тоут и достала оттуда манильский конверт, который передала Хильберто.

— Изучи эту фотографию так, чтобы узнать его наверняка, а потом уничтожь.

— Когда я нужен тебе для дела?

— Завтра в десять тридцать утра ты подберёшь его у терминала частной авиации в аэропорту Орандж-Каунти.

Как будто бледность мертвеца была вызвана тем, что он слышал: с закрытыми глазами, словно в молитве, он лежал между ними, как священник без облачения, потрясённый и поверженный тяжестью преступлений, в которых они признавались.

— Наш катафалк за лимузин не сойдёт, — сказал Хильберто.

— У тебя будет лимузин. Его брат владеет лимузинной компанией — и ещё много чем. Хендриксон будет чувствовать себя в безопасности, садясь в лимузин брата, к одному из водителей брата.

Она проговорила с ним весь план, как это будет сделано, а потом достала из сумки кожаную наплечную кобуру с оружием в чехле — Heckler & Koch .45 Compact с полимерной рамкой, такой же, как у неё.

— Не вижу, с чего бы тебе мог понадобиться пистолет, — сказала она. — Но это мир дьявола, и он никогда не отдыхает. Здесь магазин на девять патронов, с полушахматной укладкой. Ложится в руку хорошо.

Вместо того чтобы взять, он сказал:

— У меня есть свой. Мне нравится, как он лежит в ладони. Я знаю все его капризы.

— Но его могут отследить, что он твой. А у этого нет истории. Бери. Если понадобится — используй.

Она положила кобуру и пистолет на укрытую саваном грудь мертвеца. Из сумки она достала запасной магазин и глушитель для «Хеклера». Она тоже положила их на труп, а потом добавила одноразовый телефон.

— Во время операции тебе понадобится одноразовый. Номер моего одноразового приклеен на обратной стороне твоего.

Хильберто сказал:

— Даже если ты добьёшься для себя и для Трэвиса какой-то безопасности… даже тогда ты проиграешь.

— Может быть.

— Потому что нано-джинна обратно в бутылку не загонишь.

— Никто не смог бы и «разизобрести» атомную бомбу. А мы всё ещё здесь.

— По крайней мере, сегодня.

— Ни у кого из нас нет ничего, кроме этого мгновения. Завтра становится сегодня, сегодня становится вчера. Лучшее, что я могу сделать для своего мальчика, — дать ему достаточно «сегодня», чтобы он успел создать себе прошлое, в котором было бы хоть какое-то значение.

Она застегнула молнию на сумке-тоут. Обошла стол для бальзамирования и положила ладонь Хильберто на затылок, притянула его к себе так, что их лбы соприкоснулись. Долгое мгновение они стояли так молча. Потом она поцеловала его в щёку, вышла из комнаты, вышла из здания и ушла в ночь — ночь, которая всегда таила обещание оказаться последней ночью мира.