Может быть, они держали мертвеца между собой потому, что Джейн всё ещё сомневалась, стоит ли втягивать отца четверых детей в такое опасное дело, а ещё потому, что и у Хильберто, при всех его словах про semper fi и долг перед Ником, тоже были сомнения.

Торжественный и молчаливый, лежащий на столе покойник становился преградой для необдуманных поступков, напоминанием о том, что они сами могут погибнуть в ходе похищения. Любовь Джейн к Нику была столь сильна, что смерть не ослабила её; а хотя благодарность и восхищение Хильберто были чувствами менее пронзительными, её покойный муж служил для них обоих пробным камнем, на котором можно было проверять свою верность добру и правде в мире тьмы и лжи. Но пробный камень имел смысл лишь в том случае, если они действовали разумно, по долгу, а не тогда, когда их накрывала сентиментальность. Джейн понимала — и, возможно, Хильберто тоже, — что прикосновение, объятие, даже рукопожатие в первые минуты этой встречи способны исказить искреннее чувство и превратить его в умиление, толкнув его на роковое решение по неверной причине.

— Я ценю, что ты готов на это ради меня, — сказала она, — ради Ника. Но если они узнают, что ты мне помог, им будет всё равно, что ты всего лишь вёл машину. Они тебя уберут. Ты должен понять, что они уже сделали, что хотят сделать и сколько им есть что терять.

Она посмотрела на лицо мертвеца — белое, как скорлупа, после бальзамирования; губы застыли так, будто никогда не умели улыбаться; веки — тонкие, словно наполовину стёртые всеми теми мучительными зрелищами, от которых при жизни они закрывались. Ника кремировали. Она и сама предпочла бы огонь — если после её смерти тело вообще смогут найти.

— Эти ублюдки, этот заговор, клика — называй как хочешь, — у них есть компьютерная модель. Она выявляет людей, которые, вероятнее всего, «уведут цивилизацию в неверную сторону»: в искусстве, журналистике, академической среде, науке, политике, в армии…

Хильберто нахмурился.

— «Неверная сторона»? Как компьютер решает, что для цивилизации «неверно»?

— Никак. Это решают те, кто придумал эту чёртову модель. Она всего лишь находит цели. Они говорят: сотрите достаточно тщательно выбранных людей — тех, кто, вероятнее всего, добьётся положения, позволяющего влиять на других «неправильными» идеями, — и со временем мы придём к Утопии. Но дело не в Утопии. Дело во власти. В абсолютной власти.

Хильберто вернулся с войны с неизбывной печалью, из которой выросли мягкость и желание избегать всякого конфликта. Но сейчас мягкость обнимала злость, и он сжал рот, когда сказал:

— «Стереть». Стереть. Всегда такие милые слова для убийства.

— Говорят, Иосиф Сталин сказал: «Смерть одного человека — трагедия, смерть миллионов — статистика». Тебя это коробит?

— Они что, собираются убить миллион?

— Со временем — больше. Двести десять тысяч на поколение в США. То есть восемь тысяч четыреста в год.

— Они тебе так и сказали?

— Один из них. Придётся поверить мне на слово. Подтвердить он не может. Я убила его. В целях самообороны.

Хотя он и был на войне, Хильберто это потрясло. Война за полмира отсюда — одно, а битвы на улицах собственной страны — другое. Он опёрся руками о стальной стол и наклонился вперёд, будто ему нужна была опора.

Джейн сказала:

— Люди, которых они убивают, включены в то, что они называют «списком Гамлета». Как только они определяют цели, они берутся за них, когда те наиболее уязвимы. Когда человек не дома — на конференции или в поездке один — и его можно накачать, усыпить тем или иным способом.

— «Усыпить»?

— Они не хотят, чтобы это выглядело как убийство. Они усыпляют — и программируют на самоубийство. Ник был в их «списке Гамлета». Он перерезал себе горло своим морпеховским ножом, Ka-Bar, так глубоко, что рассёк сонную артерию.

Хильберто долго смотрел на неё, словно пытался понять, какой именно разновидностью безумия она заразилась.

— Программируют?

— Нынче жизнь — это научная фантастика, Хильберто. И не добрая семейная сказка. Ты слышал про нанотехнологии?

— Микроскопические штуки. Может, машины такие маленькие, что их не видно. Что-то вроде того.

— Здесь — конструкции из нескольких молекул. Сотни тысяч — может, миллионы — в сыворотке, которую вводят в кровь. Они мозготропные. Когда они проходят через стенки капилляров в ткань мозга, они самособираются в более крупную сеть. В паутинчатый механизм контроля. Через несколько часов устанавливается полный контроль. Человек не понимает, что что-то произошло. Он выглядит самим собой. Никто не замечает ничего необычного. Но спустя дни, недели — когда угодно — он получает команду покончить с собой… и повинуется.

Хильберто сказал:

— Если бы я тебя не знал, я бы решил, что тебе место в психушке.

— Иногда в последнее время я и сама так себя чувствую. Ник не понимал, что делает. А может, понимал — и всё равно не мог остановиться; от этого меня тошнит.

Она закрыла глаза. Глубоко вдохнула.

— Уже два года резко растёт число самоубийств среди успешных, счастливых людей — у которых нет истории депрессии, у которых есть все причины жить. Иногда они уводят с собой других.

Она открыла глаза.

— Ты наверняка видел историю про женщину в Миннесоте, «Учителя года»: она убила не только себя, но и губернатора, и ещё сорок с лишним человек. Я точно знаю: эти люди контролировали её так же, как Ника.

— У тебя есть доказательства всему этому?

— Да. Но кому их доверить? ФБР не целиком коррумпировано, но некоторые там — часть этого заговора. То же самое с АНБ, с Министерством внутренней безопасности. Они «подсолены» повсюду.

— Идти в прессу?

— Я пробовала. Думала, что нашла журналиста, которому можно верить. Нельзя. У меня есть улики, много. Но если я отдам их не тому человеку — и он их уничтожит, — всё, через что я прошла, окажется впустую. И есть кое-что хуже «списка Гамлета». Гораздо хуже. Не всех, кому они делают укол, программируют на самоубийство.

— Тогда что?

— У некоторых под их контролем будто бы есть свобода воли, но её нет. Их используют безжалостно. Как запрограммированных убийц. Других превращают в рабов — и используют как дешёвую рабочую силу.

Она ненавидела смерть — вора, который забрал у неё мать и мужа, — но, глядя на труп между ней и гробовщиком, на холодное, восково-бледное лицо, она вдруг чувствовала в нём нечто похожее на прочный покой, которому могли бы позавидовать те, кто жил с нано-паутиной, вплетённой поперёк и сквозь мозг.

— Я видела мужчин, охраняющих поместье одного из аркадийцев — как они себя называют. Стая мужчин в брюках и спортивных пиджаках: на первый взгляд обычные, но как дрессированные собаки — живут в условиях тесных, как в питомниках. Их личности и воспоминания стёрты. Внутренней жизни нет. Запрограммированы носить оружие, обеспечивать охрану, выслеживать и убивать нарушителей. Они как… машины из плоти.

Если у неё и оставались сомнения, верит ли он, они рассеялись, когда Хильберто перекрестился.

— Машины из плоти, — повторила она. — Есть элитные бордели для богатых и влиятельных людей, которые финансируют этот заговор. Мне удалось попасть в один — и выбраться живой. Девушки там прекрасны так, что словами не описать. Но у них нет воспоминаний. Нет понимания, кем они были когда-то и что за пределами борделя есть мир. Нет надежд. Нет мечтаний. Нет интересов — кроме как оставаться в форме, желанными. Запрограммированы на любое сексуальное удовольствие. Полностью покорные. Никогда не ослушаются. Нет такого желания, насколько бы крайним оно ни было, которое они не удовлетворят. Они говорят мягко, они ласковые, они, кажется, счастливы — но это всё запрограммировано. Они не способны выразить злость, печаль. Где-то глубоко внутри… что, если в одной из них всё-таки осталось что-то: самый бледный отблеск настоящего человеческого чувства и сознания, ниточка самоуважения, хрупкая надежда? Тогда её тело — тюрьма. Жизнь без передышки — в одиночестве, в личном аду. Мне снилось, что я одна из них. Я просыпаюсь, дрожа, как при малярии. И мне не стыдно сказать: я в ужасе от того, что могу закончить так — лишённая всякой свободы воли. Потому что когда механизм контроля соберётся в мозге, его уже не снять, выхода нет — кроме смерти.