Калифорнийские живые дубы не росли так плотно, чтобы это можно было назвать лесом, но кроны у них были столь огромного размаха, что через всю долину и вверх по длинному склону очертания их могучих ветвей выгибались над Тануджей и Санджаем, словно свод какого-то затейливого, возведённого природой собора, где на них мог бы наткнуться бог Пан — козлоногий и рогатый, играющий на своей свирели.

Но когда они торопливо уходили от конюшен Ханидейл, ближайшим подобием музыки было пение бесчисленных квакш, которое, по ощущению Тануджи, звучало зловеще, как никогда прежде. Такие лягушки всегда устраивают праздник после дождя, но они остро чувствуют чужаков в своих владениях и, когда проходит любой человек, смолкают. А этот хор — почти исступлённое ликование, ни разу не прерванное, — словно намекал: природа и её твари уже знают, что близнецам Шукла осталось жить так мало, что они и сейчас едва ли больше чем духи — и никого не волнуют.

Благословение писательского воображения было ещё и проклятием.

Раз им не мешали ни дикая трава, ни густой кустарник, а под ногами не попадалось трещин, которые могли бы вывернуть ступню, от настоящего бега их удерживали лишь темнота и страх сорваться с какого-нибудь невидимого обрыва.

Они вовремя взобрались на гребень и остановились, чтобы оглянуться на юг, — достаточно высоко, чтобы видеть поверх деревьев. Долго они стояли там, хватая ртом воздух, и смотрели на две пары фар вдалеке; лучи не двигались, обе машины были направлены на то, что, должно быть, являлось брошенным Hyundai Santa Fe Sport.

— Кто они такие? — прошептала она.

— Не только помощники шерифа. Кто-то покрупнее хочет нас.

— Кто покрупнее? Зачем?

— Чёрт его знает, Танни. Но нам надо идти.

Вместе они отвернулись от южной панорамы. На северо-северо-востоке, за другим гребнем, тьма уступала место жутковатому свету — точнее, трём слитым и искривлённым пузырям: один голубой, другой красный, третий жёлтый. Голубой — как газовое пламя, но ровный по оттенку и яркости. Красный — не похожий на огонь: плотный, насыщенный, темноватый и устойчивый, как рубиновый свет стеклянного стаканчика на стойке с поминальными свечами. А жёлтый — криво нависший козырёк канареечного цвета, словно голубой и красный стояли на нём, как две короны на съехавшей набок шляпе.

На мгновение Танудже показалось, что эта необычная и страшная ночь тянет её к какой-то конечной тайне и откровению — как тянет озадаченного героя в одном из рассказов её любимого жанра магического реализма. Но затем она поняла, откуда взялся этот свет.

— Это неоновое сияние «Перекрёстка Кугана».

«Перекрёсток» был рестораном, но скорее кабаком, чем рестораном; и скорее традицией, чем кабаком — культовым местом встреч, куда жители горстки крохотных поселений в глухих каньонах восточной части округа тянулись за общением, особенно в такие выходные ночи, как эта.

— Наверное, полмили, — сказал Санджай.

— Там можно найти помощь.

— Может, — сказал Санджай. — Может.

— Там наверняка будет хотя бы пара знакомых.

— Мы были знакомы с Линкольном Кроссли… или нам так казалось.

— Не может же весь мир прогнить, Санджай. Пойдём.

Поскольку угроза преследователей уже не казалась такой близкой, они начали спускаться с гребня, забирая к северо-северо-востоку — к неоновому сиянию, и теперь шли не так безрассудно: у них появилось куда идти и появилась надежда на помощь. Облака постепенно расходились. Сквозь рваные прорехи и редеющую пелену пробивался намёк на лунный свет. Единственное, что могло пойти не так теперь — по крайней мере, так казалось, — это если один из них споткнётся в потёмках, упадёт и сломает ногу. Санджай держал Тануджу за левую руку, и вместе они шли осторожно.