Прохладный воздух нёс резкий, вяжущий химический запах, а под ним — более слабый, ещё менее приятный органический дух, о котором Джейн предпочла не думать.

Немного наклонённый стол из нержавейки с кровостоками был в деле и теперь тщательно выскоблен до чистоты. Сейчас он стоял пустой, как и прозрачный пластиковый резервуар-сборник под ним.

Покойника переложили на вторую стальную плиту — без желобов; он лежал нагой под белым саваном, который открывал лишь шею и голову, а ещё одну руку, выскользнувшую из-под простыни и свесившуюся с края стола. Жёсткий, беспощадный свет превращал каждую расширенную пору в кратер, каждую морщину — в расщелину, так что бледное лицо приобретало фактуру и рельеф полосы пустыни, истерзанной жарой, разъедающим ветром и тектоническими силами. Утром он будет выглядеть куда лучше — после того как косметолог наложит на его мрачные черты подобие жизни и иллюзию сна.

К ножной части стола был прикреплён держатель для папки. Внутри Джейн нашла фотографию умершего — каким он был при жизни и в добром здравии, — ориентир для косметолога. На обороте значилось имя: Кеннет Юджин Конклин.

Она вернула папку на место и набрала номер на своём одноразовом телефоне.

В комнате для прощаний наверху, в похоронном доме, хозяин снял трубку:

— Хильберто Мендес.

— Однажды вы сказали, что умрёте за моего мужа, если до этого дойдёт. Умирать не придётся — он вас опередил, — но помощь мне бы не помешала.

— Боже мой, вы где?

— Составляю компанию Кеннету Конклину.

— Не верю.

— Я бы дала ему трубку, чтобы подтвердил, да только Кен не в настроении.

— Сейчас буду.

Когда Хильберто вошёл минуту спустя, в чёрном костюме, белой рубашке и чёрном галстуке, он выглядел фунтов на двадцать тяжелее, чем два года назад, но всё ещё был в хорошей форме. Лицо — круглое, смуглое, приятное. Жена, Кармелла, называла его «пряничным». В тридцать шесть, с редеющими волосами, он начал походить на отца, от которого унаследовал этот бизнес.

Закрыв за собой дверь и глянув на угольно-чёрные волосы Джейн и тёмные глаза, он сказал:

— Вы совсем не вы.

— Просто парик, цветные линзы и настрой.

— Ну, настрой у вас всегда был.

Он подошёл к дальнему краю стола; мёртвый лежал между ними. Джейн спросила:

— Как ты, Хильберто?

— Счастливее, чем заслуживаю.

— Мне просто приятно это слышать.

— В июне у нас будет четвёртый ребёнок.

— Ещё девочка?

— Мальчик. Да поможет ему Бог — с тремя старшими сёстрами.

— Как будто три ангела-хранителя.

— Может, вы и правы.

Джейн кивнула на высеченное смертью лицо на столе:

— На похоронах твоего отца два года назад ты сказал, что продашь похоронное бюро.

Когда Хильберто улыбался, он выглядел по-мальчишески — мило. Но даже тогда его глаза были самыми печальными из всех, что Джейн когда-либо видела.

— Я пошёл в морскую пехоту, чтобы от этого сбежать, — сказал Хильберто. — Но в итоге эта работа оказалась призванием, а не просто бизнесом. Отец говорил: главное здесь — сохранять достоинство умерших, не позволять смерти отнять его у них. Тогда мне это было непонятно. После войны — стало.

С нежностью, словно он был медбратом, а покойник — больным другом, Хильберто поднял обнажённую руку на стол и натянул саван поверх неё.

— Ник никогда бы не покончил с собой.

— Не покончил.

— Значит, ты вляпалась во всё это, потому что хочешь правды.

— Я узнала правду о Нике. Сейчас всё уже далеко за пределами этого.

— То, что про тебя говорят в новостях… убийства, продажа государственных тайн, измена… никто из тех, кто тебя знает, в это не поверит.

— В новостях теперь почти не осталось новостей. На ложь у них уходит столько времени, что на факты уже не остаётся.

— Чьи камни ты перевернула?

— Некоторые — в правительстве, некоторые — в частной индустрии. Они играют многими СМИ, как гармошками.

С той минуты, как Хильберто упомянул беременность Кармеллы, Джейн не могла перестать думать о жене, о трёх маленьких дочках и о мальчике, которому ещё только предстояло родиться.

— У тебя столько обязанностей. Мне не стоило сюда приходить. Мне лучше уйти.

Тихо, почти шёпотом — так, как говорят с людьми, пришедшими проститься, в комнатах наверху, — он спросил:

— Как твой мальчик? Как Трэвис?

Помолчав, она сказала:

— Он тяжело переживает потерю Ника. Но он в безопасности, спрятан у людей, которым он дорог.

— Его действительно нужно прятать, да?

— Чтобы остановить моё расследование, они грозились убить его. Но до него они не доберутся. Никогда.

Когда Джейн подняла сумку-тоут, чтобы уйти, Хильберто сказал:

— Почему ты думаешь, что semper fi для меня больше ничего не значит?

— Я так не думаю, Хильберто.

— «Всегда верен» означает « всегда верен», а не только когда удобно.

— Семья прежде всего, — сказала она. — Будь верен своей семье.

— Ник был семьёй. Как брат. Меня бы сегодня здесь не было, если бы не он. Значит, и ты тоже семья. Поставь сумку. Прояви ко мне достаточно уважения и скажи, что тебе от меня нужно. Если это будет слишком безумно — если это будет прыжок с обрыва, — я скажу «нет».

Она не поставила сумку.

— Я собиралась попросить тебя прикинуться шофёром и отвезти одну машину.

— Что ещё?

— Мы похитим одного ублюдка из Министерства юстиции. Это моя последняя ниточка. Он всплыл в атаке, где на прошлой неделе убили губернатора Миннесоты. Я узнала, что он приезжает сюда, когда зашла с чёрного хода в компьютер лимузинной компании его брата. У него есть сведения, которые мне придётся из него выбить, но ты мне для этого не нужен. Ты просто заберёшь его так, будто ты его назначенный водитель, довезёшь до меня — и уйдёшь. Вот и всё, если всё пройдёт хорошо. А может, и не пройдёт.

— Я хороший водитель. Ни разу в жизни штрафа не получал.

— Похищение, Хильберто. За это сажают надолго.

— Я же просто повезу. Поиграю в шофёра — раз плюнуть. Я и так наполовину шофёр: я вожу катафалк.