Пока Трэвис рассказывал, как дядя Гэвин и тётя Джесси изменили внешность, поехали в город и не вернулись, большой странный мужчина ни на секунду не переставал двигаться, слушая его. Он подошёл к креслу и начал садиться, но передумал; выбрал другое кресло — и в него тоже почти сел, но снова выпрямился прежде, чем попа коснулась подушки.

Он всё ходил — туда-сюда, сюда-туда, — и при этом тёр свои огроменные руки друг о друга, словно мыл их под краном. А когда не делал этого, закрывал лицо ладонями, будто было что-то, на что он не хотел смотреть, и он забывал, что можно просто закрыть глаза. Он продолжал ходить, прикрыв лицо руками, не видя, куда идёт, и чуть не упал, споткнувшись о кресло. Он врезался в стол, так что лампа на нём задребезжала.

В рассказе Трэвиса не было ничего особенного, но большой странный мужчина — мистер Корнелл Ясперсон — снова и снова просил повторить кое-какие детали, словно они могли хоть чуть-чуть измениться, если повторять их раз за разом, — и тогда, через какое-то время, вся история станет другой, и Гэвин с Джесси вернутся ещё несколько часов назад, и беспокоиться, в конце концов, будет не о чем.

Когда мистер Ясперсон наконец перестал просить повторить то одно, то другое, он замер в тишине, по-прежнему закрывая лицо руками, но теперь смотрел на Трэвиса сквозь раздвинутые пальцы. Помолчав, он сказал:

— Я не знаю, что делать.

— Я тоже не знаю, — сказал Трэвис. — Разве что мне надо сказать маме.

И тут он понял, что не взял с собой одноразовый телефон, к которому был приклеен номер одноразового мобильника мамы.

— Мне надо вернуться в дом.