До темноты оставалось полчаса, но Трэвис понимал: ждать больше нельзя. Случилось что-то ужасное.

Ему не полагалось выходить из дома, но правила больше не были правилами. Теперь он должен был думать сам.

Он покормил собак, пристегнул поводки и вывел их на улицу — справить нужду. Собаки были хорошие и не убежали, когда он уронил поводки, чтобы собрать их какашки в синие пакеты. Он закрутил горлышки пакетов, завязал узлом и положил на крыльцо.

Потом снова взял поводки и пошёл с собаками к покосившемуся сараю, который на самом деле ещё не разваливался, хотя выглядел как полный бардак.

Он остановился перед дверью — там же дядя Гэвин стоял раньше, днём, когда казалось, что всё будет хорошо.

Он не стал ни пробовать открыть дверь, ни стучать. Дядя Гэвин говорил, что там камеры, и кузен Корнелл узнает, когда кто-нибудь будет ждать у двери.

Может, кузен Корнелл спал, а может, ему потребовалось время, чтобы решить, что делать, но спустя долгое время раздались жужжание и щелчок, и дверь распахнулась.

Трэвис вошёл в маленькую комнатку, заведя собак за собой. Дверь у него за спиной закрылась сама собой.

Дверь перед ним открылась не сразу. Собаки ёрзали, а Трэвис — нет.

Он поднял глаза на камеру и через некоторое время решил, что должен объяснить, и сказал:

— Случилось что-то очень плохое.

Прошла ещё минута-другая — и внутренняя дверь открылась.

Он вошёл в большую комнату, полную книг, удобных кресел и ламп; там было много островков света и островков тени.

Дюк и Куини так обрадовались новому месту, что выдернули поводки у Трэвиса из рук и умчались то туда, то сюда, обнюхивая всё подряд.

Возле кресла, в свете лампы, стоял мужчина. Очень высокий — и не такой чёрный, как дядя Гэвин. Высокий и тощий, как пугало на ходулях или вроде того.

Мужчина сказал:

— Собаки большие. Не дай этим большим собакам меня убить, пожалуйста и спасибо.