Сумка, перекинутая через левое плечо, фонарь теперь в левой руке — два пальца по-прежнему прикрывают линзу, пропуская лишь минимум необходимого света; Heckler & Koch — в правой, и никаких шансов держать его двумя руками…

Все пять чувств, обострённые адреналином и страхом. До болезненности. Тьма — слоями движущихся теней; движущихся не потому, что рядом есть что-то живое, а потому, что свет, который она несла, на краткий миг оживлял призраков по мере её продвижения. Шёпот собственного дыхания. И больше никаких звуков, кроме медленного капанья воды в разных местах — в сумраке оно тикало, как часы, что отсчитывали миллионы лет. Запах мокрого камня. Запах её собственного пота — пота страха.

Как же часто эти минуты перед окончательным расчётом — когда всё сводилось к «убей или будешь убита» — бывали похожи на сон; а сейчас — как никогда. Пещеры, в основном, текли мягкими складками, словно стены непрерывно плавились и снова формовались вокруг неё. Огромные бивни и черепа мастодонтов проступали, как генетически сохранённая память о другом воплощении — о жизни много жизней назад. И снова — полки «экспозиции» скелетных рук в костяных жестах: когда-то эти руки были в плоти и занимались работой, игрой, любовью, войной. И в каждом сне где-то бродил зверь — человеческий или нет; человеческий был страшнее прочих. Лишь человеческое чудовище знало красоту — и отвергало её, знало истину — и презирало её, знало мир — и не предпочитало его, в отличие от тигра и волка, которые не знали.

На этот раз зверем был мальчик — потерянный мальчик, несмотря на почти пять десятилетий прожитой жизни и поиска пути; он теперь ползал по этому подземному миру и был увереннее в ослепляющей темноте, чем при свете. Если он убьёт её потому, что ему велели убить, то, возможно, убьёт с особой жестокостью ещё и потому, что в своём слабоумии перепутал её с ненавистной матерью, которая вылепила из мальчика зверя.

Когда Джейн дошла до конца «выставки» рук, она остановилась в подобии преддверия между кавернами. Перед самым концом этой небольшой соединительной камеры справа открывался широкий проход, слева — более узкий, а прямо впереди ждала комната без жутких украшений. До верхней лестницы оставалось всего пару уровней.

Осторожно двинувшись вперёд, она приподняла два «затеняющих» пальца с линзы, и свет пронзил широкий коридор справа: ступени зигзагом уходили вниз, стены растворялись в темноте. Узкий проход слева шёл прямо — без ступеней — и тянулся дальше, чем доставал луч.

Она снова прикрыла линзу и замерла, слушая. Из камеры прямо впереди доносилось не капанье, а шорох мелкого «дождя». Она вспомнила: сбоку в той комнате был канал, откуда вода вытекала тонкой лентой. Она старалась расслышать что-нибудь сквозь этот «дождь» — белый шум, который мог заглушить более важный звук, — но, кроме него, оставалась только тишина.

Каменный уступ нависал над проёмом между преддверием и следующей камерой. Она поколебалась под ним, прижав правую руку к боку, направив пистолет вперёд, и снова подняла пальцы с линзы. Свет ударил во всю силу, и она «прочесала» комнату впереди. Никакой непосредственной угрозы, никаких неровностей в стенах, за которыми мужчина мог бы прижаться, скрыться из вида и ждать, пока она пройдёт.

Единственным коварным местом была расселина, пересекавшая пространство; её надо было переходить по доске. Джейн не могла вспомнить, насколько она широка и глубока. Поднимаясь вверх, у других «мостиков» она была настороже: боялась, что он может затаиться в неглубокой щели и, когда она ступит на доску, разнести её очередью снизу. Чем ближе она была теперь к поверхности, тем опаснее становился каждый такой переход — опаснее предыдущего.

Она снова приглушила луч и вышла из-под нависающего уступа. Движение и действие совпали в одно — и потому она услышала его лишь в ту долю секунды, когда он сорвался с уступа и рухнул на неё, вдавив в камень. Не было времени обернуться и выстрелить. «Хеклер» вылетел у неё из руки и, вращаясь, ускользнул по полу. Фонарь тоже покатился прочь. Воздух выбило из лёгких; на миг она не могла сопротивляться — весь его вес сверху, и она почувствовала себя так близко к смерти, как никогда прежде.

Он мог бы добить её тогда — но он смягчился и перевернул её на спину, оседлав, зажав бёдра коленями; левой рукой стиснул горло так яростно, что она не могла набрать полного вдоха, чтобы вернуть то, что выбило из неё падением. В отблеске фонаря его лицо было сюрреалистической работой света и тени — так яростно перекроенной ненавистью и яростью, что он мало походил на себя, едва выглядел человеком: будто, поднимаясь наверх, он сбрасывал слой за слоем личность, пока не осталось ничего, кроме первобытного «я» — дикого, неразумного, существа из чистых, самых тёмных эмоций.

Когда он заговорил, слова вырвались мучительным визгом и взорвались брызгами слюны.

— Он мой, и всегда будет моим. Так, да? ТАК, ДА? Он мой, и всегда будет моим? Думаешь, нет? Ну и что ты теперь думаешь, ты злобная сучка? Я твой? Я всегда буду твоим? Нет! ТЕПЕРЬ ТЫ МОЯ.

Он цитировал материны слова Джейн так, будто это Джейн их произносила; и даже если он понимал разницу между ней и Анабель, эта разница для него ничего не значила. Джейн вцепилась ногтями в руку на своём горле, раздирая кожу. Тьма — не в комнате, а внутри неё — начала сжимать поле зрения по краям, когда Хендриксон поднял правой рукой что-то и занёс высоко. Большую кость. Человеческую бедренную кость. Взятую из какой-то комнаты, которую она не видела. На сломанном конце злые занозы окружали полый сердечник, где когда-то костный мозг производил кровь в живой кости.

Он мог опуститься в такое безумие, что уже не способен был обращаться с оружием; или, возможно, отправляясь за ней в погоню, он взял не больше одного запасного магазина. Но, глядя в его дьявольское лицо, в глаза, сиявшие декадентским желанием и жаждой крови, она понимала: он отказался от пистолета потому, что это было не личным . Ему нужно было убийство руками — чтобы нюхать её ужас и чувствовать, как она дрожит под ним, чтобы близко узнать тепло и густоту её крови. Зрение померкло ещё сильнее.

Если и была у неё одна картинка, которую стоило унести с собой, уходя из этого мира, то это — лицо её ребёнка, милого Трэвиса; лицо невинности — в ответ этому злому облику. Он повёл зазубренной костью к её глазам; и, может быть, именно мысль о Трэвисе ударила в неё током и дала силы даже тогда, когда у неё не было дыхания. Она рванулась под придавившим её весом и повернула голову — кость вонзилась в камень, и от удара с неё посыпались сколы, колючими осколками зацепившие ей лицо.

Ненависть, кипевшая десятилетиями, превратилась в самую чёрную злокачественность — в источник его нечеловеческой силы; но когда кость с такой яростью треснула о пол, вибрация, прошедшая по правой руке вверх, на миг ослабила его, и бедренная кость выскользнула из онемевших пальцев. Он хотел, чтобы она ослепла, была изуродована и умерла. Увидев, что она жива и не отмечена раной, он пришёл в такую ярость, что потерял даже звериную хитрость. Он отпустил её горло левой рукой, отвёл руку назад и сжал кулак — и, делая это, перестал зажимать её бёдра коленями. Она вытащила из-под него правую ногу, подтянула колено к груди — и, когда его кулак обрушился вниз, со всей силы метнула ступню ему в яйца, промахнулась — но ударила тяжело, прямо в пах. Пинок вывел его из равновесия, кулак рассёк воздух. Она выгнулась и толкнула его — он отвалился от неё, и она вскочила на ноги.

Задыхаясь, она отступила, шаря взглядом по полу в поисках пистолета. Он потерялся в тенях — или, возможно, проскользнул по камню и улетел в расселину.

Хендриксон поднялся на ноги спиной к ней и начал изрыгать сточные потоки ругани — такой, какой она никогда не слышала: словно у него больше не осталось языка, кроме слов мерзких и грязных, и даже присутствия духа не хватало, чтобы сложить их в связную брань. Он обернулся, увидел её и пошёл на неё; и ей не оставалось ничего, кроме как схватить бедренную кость. Часть злых «шипов» на сломанном конце отломилась, но сама кость разошлась ещё сильнее, обнажив другие наконечники — острые, как стилеты. Он бросился на неё, и Джейн не отступила и не «держала позицию» — наоборот, шагнула вперёд, навстречу. Осатанев от ярости, он не ожидал её атаки и не успел отбить руку в сторону, когда она вогнала зазубренный конец кости ему в горло.

Она быстро шагнула назад, оставив кость торчать. Кровь текла, но артериального фонтана, на который она надеялась, не было. Он стоял, ошеломлённый, качаясь, одной рукой держась за кость; рот работал — но из него не вырывалось больше ни одной мерзости. Она решила, что он сейчас рухнет на колени; но вместо этого, шумно давясь, он выдернул кость из горла и ухватил её за «черенок». Он шагнул к ней с этим оружием, громоздясь над ней, как неуничтожимый аватар какого-то жестокого бога. Его нога наступила на фонарь, и он пнул его в сторону; его ухмылка была серпом тьмы и красных зубов.

Как колесо рулетки, вращающийся свет дал ей последнюю надежду на выигрыш: остановившись, луч высветил «Хеклер». Она подняла пистолет, развернулась, взяла его двумя руками и трижды выстрелила в Бута Хендриксона — в тот миг, когда он, со сжатой в кулаке древней костью, шёл на неё с ликованием человека, лишившегося души и всех ограничений, что шли вместе с ней. Когда он рухнул и неподвижно лежал на каменном полу, она выстрелила в него ещё дважды.