В дрожащем, раскачивающемся луче фонаря гладкий мокрый натёк словно пульсировал — как перистальтика чудовищного пищевода, пытающегося проглотить её, пока она с трудом карабкалась вверх… Поднимаясь с приоткрытым ртом, чтобы уменьшить сип и свист дыхания, она напряжённо вслушивалась в признаки погони — они прозвучат раньше выстрелов…

Из пещеры, примыкавшей к комнате, где на LED-экране плавало лицо Анабель, через первую из каверн — быстрые шаги Джейн были мягкими по сухому камню и чавкали по мокрому. Затем она вошла в камеру, где по обе стороны грудами лежали скелеты детей — вне времени, как свидетельство ненависти и жестокости. Тропа через этот костяной двор невинных вывела её к покойницким вратам, сложенным из каменных плит, обрушенных одним или несколькими древними землетрясениями. Три хода давали выбор. Когда она свернула в тот, что был помечен белой стрелкой краски, снизу донёсся грохот захлопнувшейся стальной двери; по камню во все стороны от неё прокатились роковые отзвуки.

Он был на кривой лестнице и поднимался.

Выгрызи страх. Есть мальчишка, ради которого нужно жить.

Она протиснулась дальше, прошла по коридору «потеющего» камня — холодные капли падали ей на лицо, — и в следующей каверне вышла к доске, перекинутой через расселину, шириной, пожалуй, больше семи футов. Дойдя до дальнего конца мостка, она поставила сумку и посветила вниз. Глубина — футов тридцать; стенки с уклоном такие, что по дальней стороне можно было быстро и безопасно спуститься, а по ближней — карабкаться наверх, цепляясь руками и ногами. Ему понадобилось бы несколько минут, чтобы преодолеть это место, — драгоценное время, за которое она успела бы увеличить безопасную дистанцию.

Она положила фонарь на пол, так что луч распластался по камню к грубому мостку. Присев на корточки, приподняла свой конец доски из вырубленной выемки и дёрнула изо всех сил, вытаскивая её из ответной выемки на дальнем краю. Тяжёлый брус выскользнул у неё из рук, загрохотал вниз, в расселину, и выбил из каменных стен глухие звуки, будто ударили по свинцовому колоколу.

Снова встав на ноги, она схватила сумку с драгоценными уликами, подняла фонарь с пола и выключила его. Оглянулась — к капающему коридору, к покойницким вратам в другом конце, за которыми луч света метался туда-сюда в гробнице невинных. Теперь, когда Хендриксон вошёл в лабиринт, он продвигался быстрее, чем она надеялась, — с каким бы полностью автоматическим оружием он ни был.

Щёлкнув фонарём, она поспешила через остаток каверны. Поднялась по узкой лесенке низких, неровных ступеней — по одной из них ползли три полупрозрачных, алебастровых насекомых, каких она прежде не видела; каждое — размером с её большой палец, и луч света высвечивал их внутренности, как миниатюрные вуду-веве на фотонегативе. Она напомнила себе: спешка жизненно важна, но нельзя позволить себе оступиться и упасть. Со сломанной ногой из этого предварительного просмотра ада ей не выбраться.

Не дойдя до середины верхней комнаты, Джейн услышала Хендриксона в нижней камере, за проходом со ступенями. Он крикнул ей — хвастливо, по-мальчишески:

— Я перепрыгну! Мне доска не нужна. Я легко перепрыгну! Я перепрыгну!

Она не посмела ждать — не посмела услышать, как он кричит от боли на дне расселины. Может, сорок лет назад он и сумел бы перепрыгнуть — ловким, пружинистым мальчишкой, — но даже если теперь он откатывался к подростковому состоянию, всё равно оставался мужчиной под пятьдесят, уже не таким атлетичным, как в молодости. Молясь, чтобы он сорвался, она торопилась дальше — и припустила ещё быстрее, когда вместо вопля агонии он издал победный крик: широкую расселину он преодолел, и мосток ему не понадобился.

Выходной проход из этой каверны резко уходил вправо. Она нырнула туда. Выключила фонарь и сунула его за пояс. Уронила сумку. Вытащила «Хеклер». Развернулась к комнате, которую только что покинула. Она убьёт его, когда он сойдёт со ступеней, где по её пути проползли призрачные насекомые. Вспышка выстрела из «Хеклера» выдаст её позицию, но прежде чем он успеет открыть ответный огонь, он будет ранен — или мёртв.

Джейн слышала его на тех ступенях, но не было дрожащего пятна света, по которому можно мерить его подъём. Он шёл в темноте. А вдруг он и вправду откатился к подростку — или к ребёнку. Если так, возможно, он вытащил из памяти страхом выжженное знание архитектуры этого каменного улья, доведённое до совершенства тысячами часов слепых исследований, — и теперь нуждался в свете ничуть не больше, чем те слепые насекомые на ступенях.

Хотя сердце у неё стучало галопом, пистолет уверенно лежал в двуручном хвате; нужно было лишь слушать — ловить перемену в его дыхании и разницу в шаге, когда он сойдёт со ступеней. Он окажется прямо перед ней, в тридцати футах. Она не сможет уложить каждую пулю в центр корпуса, но четыре выстрела подряд дадут как минимум пару попаданий — и хотя бы одно наверняка ранит его тяжело, если не убьёт.

Абсолютная темнота — ни единой точки света, никаких оттенков чёрного, чтобы дать перспективу, — дезориентировала. Она держала стойку и не позволяла оружию уходить вправо или влево. Ему нужно меньше минуты, чтобы подняться по ступеням, но в этом полном затмении время будто истончалось. Она задержала дыхание, чтобы лучше расслышать, когда он перейдёт со ступеней на ровный пол. И вдруг — только тишина.

Дело за делом — в Бюро, а теперь уже в отрыве от него — она выживала благодаря подготовке и интуиции. Если бы ей пришлось выбирать одно из двух, она отказалась бы от подготовки и положилась бы на интуицию — на тот тихий, маленький голос, который говорит из кости, крови и мышцы.

Сейчас этот голос заговорил, и она поняла: Хендриксон ждёт ловушки. Он сойдёт со ступеней, задержав дыхание, — осторожный, бесшумный в последних шагах. Он начнёт смещаться боком по камере между ними, уходя из её слепой линии огня. Надеясь, что успела угадать его намерение, она не замешкалась и выстрелила — но всего два раза, не решаясь выдать себя вдвое сильнее. Лишние две секунды могли стать разницей между жизнью и смертью. Когда она юркнула обратно в проход, он дал очередь по вспышке её выстрелов — может, выстрелов шесть. Камень треснул, пули с тонкими, как крик банши, визгами ушли рикошетом, и даже сквозь грохот она расслышала отчётливый, смертельный свист одной-двух пуль, пролетевших через проём, где она только что стояла.

Нужно было заставить его гадать десять секунд, пятнадцать. Стоило ей рискнуть фонарём — он пойдёт следом, прошьёт проход очередями и уложит её либо прямым попаданием, либо парой рикошетных выстрелов. Она подхватила сумку с пола, фонарь оставила за поясом и двинулась в кромешно-чёрный ход. Она знала: в двенадцати—пятнадцати футах он повернёт влево — пандус из натёчного камня; и, как ей казалось, до самого верха там не было ступеней, хотя её память была лишь грубым наброском по сравнению с теми мысленными «чертежами», к которым мог обращаться он.