Спустя десятилетия после той жестокой «выучки» Хендриксон снова спускался в дыру, а Джейн шла за ним, но не слишком близко — на случай если в приступе маловероятного бунта он вдруг обернётся и ударит её…

Нисходящий ход словно складывался сам собой лишь там, где по нему скользили лучи света, будто такая жуткая архитектура могла быть только порождением воображения, вымечтанной и воплощённой грёзой. Гладкие, бледные каменные стены уходили вниз бархатистыми складками, вылепленными неведомыми тысячелетиями движущейся воды — вероятно, и талыми потоками, что стекали с ледяного щита толщиной в мили во время по меньшей мере одного ледникового периода.

Миллионы лет назад, задолго до того, как по земле прошёл первый человек, природа уже начала создавать кривую лестницу — быть может, тогда, когда яростные вертикальные разломы подняли на западе горы Сьерра-Невада, а на востоке — хребет Карсон, оставив между ними котловину Тахо.

На деле лестница представляла собой цепь небольших пещер, каждая — частично над следующей; вся эта система галерей наклонно уходила к озеру, через более чем пятьсот футов горной толщи, словно сотовый улей из камер. Имелись и узкие каменные коридоры, змейкой отползающие к другим залам, не входившим в вертикально выстроенную цепочку; по словам Хендриксона, некоторые из этих ходов петляли, как кишки, и возвращались к основному спуску, образуя лабиринт; другие оканчивались тупиками — какие-то длиной в сто футов, а какие-то тянулись на полмили и дальше, пока не сужались до такой тесноты, что даже ребёнок не смог бы проползти дальше.

Кожаная сумка Джейн висела на левом плече, а в левой руке она держала баллончик с краской, который дал ей Хильберто. На каждом сбивающем с толку разветвлении каменных ходов она отмечала стрелкой путь назад, к выходу на лестницу.

Хотя в вечном перетворении мира основную работу проделала сама природа — за миллионы лет, — люди взяли её случайное искусство и приспособили под задачу. Там, где пол уходил под приемлемым углом, всё оставили как есть; но когда становилось опасно — особенно если любой наклон вёл к трещине, в которую мог сорваться человек, — в камне грубо выбили ступени. Каждую расселину — шириной от двух футов до семи — перекрывали доской, уложенной в выемки, вырубленные по краям трещины. Когда отец Бута обнаружил лестницу, эти мостки уже давно сгнили и рухнули в щели, которые когда-то перекрывали. В боковых ходах тоже — где требовалось — были сделаны ступени и мостки: одни участки поднимались, другие уходили вниз, в вечную ночь.

Уже в начале спуска они вышли к более просторной камере, перед которой Хендриксон остановился. Он согнулся, прижимая ладонь к животу, словно его скрутило болью. Но он не оглянулся на Джейн и не попросил повернуть назад.

Минуту спустя, снова распрямившись во весь рост, он пошёл дальше — в зал, где линия разлома рассекала потолок и ей вторил параллельный разлом в полу. Средневековая атмосфера давила на сердце, а воздух отдавал слабым грибным запахом того, что живёт лишь во тьме. Правая половина камеры была на фут выше левой. Справа камень лежал сухой и бледный, а слева потолок обнажал ряд огромных «зубов» — как зубья замковой опускной решётки, которая может рухнуть и перекрыть вход; с этих выступов капала бурая вода на грязный пол; камень был мокрый, тёмный, блестел, будто покрытый лаком. По обе стороны зала, на каждом уступе и на полу, лежали отрубленные кисти рук, за века ставшие костью.

Сотни обескоженных рук будто подёргивались в широких лучах света: костяные пальцы тянулись, словно в мольбе, или сжимались, словно в ярости. Те, что лежали в сухой части, были в основном белые и хорошо сохранившиеся; а те, что попали во влажное место, чаще были желтоватые, чем нет, буро-пятнистые, и порой служили матрицей, на которой плесень росла, как шерсть грызуна.

Джейн была готова увидеть это — и что-то хуже — потому что Хендриксон говорил ей об этом, но зрелище оказалось более мерзким, чем она ожидала. Она не знала, как к нему относиться, кроме как понять: это не священная катакомба, где мирные люди с почтением хоронили мёртвых. Для неё, привыкшей к расследованиям убийств, это выглядело трофеями. Кости запястий были раздроблены и расколоты там, где кисти отсекали от рук — возможно, иногда и от рук живых. Пещера рассказывала историю насилия и жестокости, древней войны и порабощения. На стенах были вырезаны странные руны, каждый острый знак — как крик ненависти.

— Смотри, трусишка. Смотри! — прошептал Хендриксон. — Если человек замыслил тебе зло, отруби ему руки, прежде чем он успеет что-то сделать.

Кто бы ни выбивал ступени и ни приспосабливал эту пещеру под свою цель, это, должно быть, были те, кто убил эти сотни людей и превратил кривую лестницу в костницу.

Существовали свидетельства того, что более четырнадцати тысяч лет назад в этих местах жили палеоиндейские племена, но о них почти ничего не было известно — разве что они охотились на крупную дичь, включая мастодонтов. Считалось, что их орудия были такими, как кремневые или обсидиановые наконечники копий и каменные молоты, — примитивными и недостаточными для той каменной обработки, что проведена здесь. Говорили, что их культуры в целом были миролюбивы, но на деле они оставили так мало, что превратились в призраков в тумане древней истории.

Лишь радиоуглеродное датирование и другие исследования могли бы подсказать, кто создал это место и «обставил» его костями. Возможно, какая-то древняя культура располагала более совершенными инструментами, чем принято думать. Или — как предположил Хендриксон, когда Джейн расспрашивала его у Хильберто, — дело могло быть в другом: известно, что за тысячи лет до нашего времени северные пайюты жестоко угнетали индейцев уошо; возможно, это совершила ещё более воинственная фракция пайютов.

Индейцы мартис тоже жили в этих краях в течение двух с половиной тысяч лет, а затем исчезли без следа около 500 года до нашей эры — примерно тогда же, когда другие племена изобрели лук и стрелы. Эти пещеры могли хранить останки давно исчезнувшего народа мартис.

Хендриксон словно пропустил через себя мать, и слова его звучали, как шорох сороконожек, ползущих по стенам:

— Смотри, мальчик, смотри. Они ели этих людей после того, как перебили их? Мы недалеко от перевала Доннер, где застрявшие переселенцы ели своих мёртвых, чтобы выжить. Собака ест собаку, как говорят. Но вернее сказать: человек ест человека.

Джейн представила Хендриксона — пяти лет и младше, — спящего в запертом ящике размером с ребёнка, похороненного во тьме в наказание; а к шести годам — уже посланного в этот лабиринт одного, сверху, как они вошли сюда теперь, с обещанием выпустить его только внизу. Первые несколько раз ему давали фонарик, но потом — столько раз, что он и не считал, — света его лишали, и он на ощупь пробирался по сырым каменным коридорам, спускался по разорванным цепочкам зигзагообразных лестниц, переходил по доскам-мосткам через расселины, проходил сквозь склепы, «украшенные» трофеями геноцида, — как потерянный дух, блуждающий в населённой призраками тьме, слышащий звуки, которых не издавал, и гадающий, откуда они, чувствующий присутствия там, где их быть не должно, — без пищи, без питья, кроме холодной воды, что собиралась мелкими лужами в отдельных камерах и иногда отдавала железом, иногда — чем-то, чему он не хотел давать название; а в худшие разы — теряясь на два-три дня.

Как ни жалок он был, всё же он заслуживал некоторого уважения за то, что выдержал и не сошёл окончательно с ума. Но даже если он сохранил способность действовать, он всё равно был умственно изуродован — скручен и завязан узлом в существо, которое, будучи жалким, не имело ни малейшей меры жалости к другим. В своих многочисленных испытаниях во тьме он в какой-то момент перестал быть просто мальчиком и стал мальчиком-чудовищем — минотавром этого лабиринта. Он не ел человеческую плоть, как минотавр Крита, но прочие люди не имели для него ценности — кроме как быть использованными так, как ему захочется.

И при всей своей жалости Джейн шаг за шагом, пещера за пещерой держала в голове: на поводке у неё — чудовище, которое только выглядит человеком. В долгой истории чудовищ они рано или поздно срывались с поводка.