Может, секунд за десять до того, как Вашингтон и его жена окажутся ровно там, где их хотят видеть, секунд за десять до того, как Джерген и Дюбоз выхватили бы свои стволы и крикнули «Полиция!» , этот тип словно перекрывает тележке путь дальше — и роняет пакет кукурузных чипсов. Джергену не нравится, как этот придурок роняет кукурузные чипсы.

Пистолет у него на полке под кассой. Когда он тянется за ним, Вашингтон уже поднимается из приседа, и — чёрт — у него в руке пушка.

И тут Дюбоз, который сидел пригнувшись за стойкой с журналами, выходит на открытое место и даже не утруждает себя крикнуть «Полиция!» — словно это что-то изменило бы, — а просто бросается вперёд и почти в упор делает два выстрела; один попадает Вашингтону в голову. В смертельном рефлексе Вашингтон стреляет в ответ — пуля проходит мимо Джергена, но в упор прошивает кассу; и пока касса отвечает электронными воплями бедствия, женщина действует так быстро, что уже выхватила маленький пистолет для скрытого ношения и разряжает его не в Джергена, который к ней гораздо ближе, а в Дюбоза, вынужденного падать и шарахаться в сторону. Выражение на лице этой суки — самое страшное, что Джерген видел в жизни: столько ужаса, ненависти, ярости и несокрушимого намерения, что она кажется сверхъестественной, будто тварь, поднявшаяся из адской бездонной тьмы собирать души и привязывать их — извивающиеся — к своему поясу. Его первый выстрел бьёт ей в плечо, шатает её, а второй валит на пол.

Покупатели и сотрудники маркета орут и бегут к выходам, а Дюбоз кричит: «Полиция! Полиция! Полиция!» — на случай, если кто-то из свидетелей имеет разрешение на скрытое ношение и, неверно поняв ситуацию, откроет огонь по законным властям. После выстрелов весь этот шум гулко отдаётся в ушах Джергена, словно поднимается из глубокой шахты.

Джерген распахивает низкую калитку и выходит из кассы номер три, шагнув в проход кассы номер два. Держа пистолет двумя руками, с сердцем, колотящимся так, что в глазах пульсирует, он обходит стойку с конфетами и жвачкой и с экземплярами National Enquirer . На полу за полной тележкой лежит женщина — на спине, голова повернута к нему; она ещё жива. Похоже, она не может подняться, возможно парализована, но левой рукой тянется к выроненному пистолету.

Он подходит и пинком отбрасывает оружие подальше от её руки, и видит сверху, как на её губах пузырится кровь. Глаза у неё свирепые — один карий, другой ослепительно зелёный; и если бы взгляд мог убивать, он был бы уже мёртв — как её муж. Слух у Джергена временно притуплён из-за всей этой стрельбы, и всё же голос женщины, пусть и слабый, доходит до него с пронзающей ясностью. — Я с тобой ещё не закончила, — говорит она, а потом умирает.

Её глаза застывают на Джергене — будто она всё ещё может видеть его с какого-то дальнего берега.

Сначала он пятится от трупа. Но затем, вопреки всем очевидным фактам, его внезапно накрывает мысль: а не ошиблись ли они, Вашингтоны ли это вообще, а какая-то невиновная пара, похожая внешне, и с законной причиной быть вооружёнными. Как ни посмотри — это большая каша, но если они всё же не Вашингтоны, то каша ещё больше, каша, которая положит конец карьере. Для агентов революции провал такого масштаба не станет билетом на раннюю пенсию; карьеры вроде их заканчиваются двумя пулями в затылок — или порабощением нанопаутиной.

Он возвращается к трупу и приседает рядом; помедлив, приподнимает штанину брюк цвета хаки и обнаруживает Ottobock. Облегчение разливается по нему, когда он смотрит в её мёртвые глаза и говорит:

— Попробуй теперь пробежать десятку, сука.