И в необъятной пустоши были кости — кости диких ослов и койотов, которые забрели слишком далеко от мест, пригодных для жизни; выбеленные до соляной белизны и изъеденные непогодой. А ещё — кости мужчин и женщин, пролежавшие века в безымянных древних могилах, или сваленные в ещё не обнаруженных пещерах, где когда-то творилась варварская резня; и, как уже случалось в таких пещерах прежде, — кости детей тоже, с проломленными черепами…

За рулём Explorer Sport Джейн сказала:

— Ещё кое-что помню из того, что ты говорил. «Теперь это правда или нет…»

Хендриксон закончил строку:

— «…что что есть что и что есть кто».

— Это тоже Милн?

— Первая книга о Винни-Пухе. Стихотворение называется «Строки, написанные медведем с весьма малым мозгом».

— Для тебя это что-то значит? Что-то особенное?

Он уставился на ленту шоссе, будто она тянула их за собой, наматываясь на какую-то далёкую катушку.

Через минуту он сказал:

— «Что есть что — да что есть кто. Эти — те, а те — эти. Кто есть что — да что есть кто». Вот каков этот мир, ты слабый, невежественный мальчишка. Люди никогда не бывают теми, кем кажутся, и ничто из сказанного ими не значит того, чем кажется. Ничто не является ничем, кроме того, что есть. Если хочешь выжить, ты, жалкий маленький засранец, тебе чертовски лучше понять это: тебе лучше научиться, как необходимо быть сильным, как я, научиться давить любого, кто встанет у тебя на пути. Не будь похож на никчёмного урода, твоего отца. Спускайся в яму и учись, мальчик. В яму — марш. В яму.

Он сидел, дрожа, весь в поту.

На востоке — Военно-морская оружейная станция Чайна-Лейк; на западе — начало Национального леса Иньо и поднимающиеся ярусами пиньонные сосны…

Высоко над ними необычно большая стая обыкновенных воронов, с размахом крыльев больше четырёх футов, скользила, не делая ни единого взмаха. Джейн вспомнилась индейская легенда о воронах, которые вытянули в небо первый свет мира своими клювами. Говорили, однажды они явятся в великом множестве задолго до заката и втянут в мир последнюю, вечную тьму. Казалось, это мог быть как раз тот день; однако единственной чернотой в синеве была сама стая: она летела дальше, и каждый ворон в ней был неразборчивым шифром, поднятым в полёт творением, которое дразнило смыслом, но крепко держало свои тайны.

Джейн сказала:

— Бут, когда я щёлкну пальцами, ты забудешь, что у нас вообще был разговор о Милне и книгах про Винни-Пуха. Ты забудешь мои вопросы и то, что ты отвечал. Последнее, о чём мы говорили, — был Моцарт. Ты понимаешь?

— Да.

Она убрала одну руку с руля и щёлкнула пальцами.

Хотя должно было пройти время, прежде чем высохнет пот, дрожь у него прекратилась. Тревога ушла с лица. Он расслабился на пассажирском сиденье и смотрел прямо вперёд, словно разум его бродил по закоулкам грёзы наяву. Джейн не могла представить, какие призраки и выдумки скрывает его мечтание, но подозревала: оно таково, что вороны вечной ночи — его часть, и что в тенях его извилистых улиц непременно найдётся материнская фигура, запрограммировавшая его задолго до того, как был изобретён механизм контроля наномашин.