На север по шоссе США 395, через западную часть пустыни Мохаве, — вокруг безбрежная тьма; прибрежные облака сдались, уступив небо звёздам; луна низко над горизонтом… Потом рассвет осыпает небеса светом: сперва нежный розовый на кромке горизонта, выше — более бледный, и ещё — мазок сливочно-жёлтого, прежде чем день окончательно станет синим… Одинокие пляйи — солончаки и илистые равнины, песчаные плоскогорья, вдали — суровые тёмные горы…
Снова звучал Моцарт, Eine kleine Nachtmusik , когда Джейн наконец затронула тему, о которой Хендриксон не хотел говорить, пока не оказался под её контролем. Он просил: после того как расскажет, она прикажет ему забыть, что вообще говорил с ней об этой вещи, которая, судя по всему, его унижала.
— «Я про себя думаю, я про себя играю, и никто не знает, что я про себя говорю». Что ты имел в виду, Бут?
Его улыбка была вымученной, но всё же это была улыбка. В голосе звучала тёплая, ностальгическая нежность, которая, впрочем, не вытесняла его меланхолию; он смотрел на шоссе, но, возможно, видел прошлое.
— «Ну вот… я в темноте один, и смотреть на меня некому. Я про себя думаю, я про себя играю, и никто не знает, что я про себя говорю». Это из книги. Стихи. Небольшая книжка стихов.
— Из какой книги?
— «Теперь нам шесть» А. А. Милна. Только мне было пять.
После недолгого раздумья Джейн сказала:
— Автор « Винни-Пуха» . Что это значит для тебя?
— Книги? Это всё. Для меня они значат всё.
— Ты умел читать в пять лет?
— Она заставляет меня читать. Она давит, давит, давит .
— Твоя мать.
— Уроки весь день, каждый день.
Лоб у него пошёл складками, глаза сузились, и голос снова стал жёстким:
— Сосредоточься, мальчик. Сосредоточься, если тебе дорога твоя шкура. Сосредоточься, сосредоточься, сосредоточься, ты, ленивый паршивец.
Джейн подождала, пока его учащённое дыхание утихнет.
— Значит, ты читал эту книгу стихов, когда тебе было пять.
— Мне подарили комплект. Все четыре книги Милна. Чтобы подбодрить меня.
— Подбодрить тебя читать.
— Читать больше, быстрее, лучше. Понять, что не так.
— Не так с чем?
— Со всеми в этой истории. Например, с медведем. Он глупый и ленивый. Он не умеет сосредоточиться, и он добрый.
— Быть добрым — это плохо?
— Он мягкий и добрый. Доброта — слабость. Сильные владеют миром. Сильные используют слабых. Они мочатся на слабых. Они должны мочиться на них. Так слабым и надо.
Лицо у него исказилось от презрения, а голос снова стал резким:
— Ты этого хочешь, мальчик? Хочешь, чтобы тебя всю твою жалкую жизнь использовали и на тебя мочились?
Снаружи — пустошь: сухие озёра Дэдменс, Лост и Оул; впереди Лавовые горы; на востоке вдалеке — Долина Смерти…
Проезжая через пустыню, Джейн ощущала, будто что-то пустынное входит в неё.
— Но что значат для тебя эти строки? Именно эти.
— Мать говорит: единственная достойная жизнь — жизнь по распорядку. Составь расписание. Держись его. Плох тот мальчик, который не может держаться. Ни один день не будет хорошим, если он не по распорядку.
Джейн подождала, затем после паузы сказала:
— И что же?
— Ну вот: пятнадцать минут на завтрак. Пятнадцать — на обед. Полчаса — на ужин. Спать в восемь. Вставать в пять. Свет выключить в восемь. Вон, вон, вон . В комнате только две лампы. Она забирает лампочки. Уносит с собой. Забирает после того, как я уложен спать.
— «Ну вот… я в темноте один…»
Он кивнул.
— «И смотреть на меня некому». Стихотворение называется « В темноте » . Я беру книгу к окну. Иногда есть лунный свет. Или снаружи светится пейзаж — какие-то огни. Я вижу страницу, если повернуть её вот так. Час или два, пока не захочется спать, я могу думать о чём хочу. Играть во что хочу. Моё время. Днём всё время не моё — а это моё.
Джейн сказала:
— Если бы она открыла дверь твоей спальни и нашла тебя не спящим, а читающим при лунном свете — что тогда?
— Тогда… темнота была бы ещё глубже.
— И что это было?
— Сначала — раздевание догола. Удары… по мальчуковой штуке. Такая порка, что потом было больно мочиться. «Ты не будешь как твой отец, мальчик, не будешь как эта никчёмная тварь». А потом меня запирали в ящике до конца ночи.
— В ящике? В каком ящике?
— В деревянном. С крышкой на замке. Ящик размером с мальчика. Внутри сложенное одеяло — лежать. Отверстия, чтобы проходил воздух. Но света нет. Света нет, потому что ящик стоит в чулане без окон.
— Боже милостивый, — сказала она.
— Бог не нужен, если Мать тебя любит. Мать — это всё, что тебе нужно. Мать наказывает из любви. Чтобы научить, что правильно и что истинно.
В иссушенном пейзаже — геологические образования, похожие на грубые, древние храмы богов, которым лучше оставаться без поклонения; гигантские камни, испещрённые петроглифами племён — и известных, и таких древних, что у них нет имён, кроме тех, что дали им антропологи…
— Как часто тебя запирали в ящике?
— Две ночи в неделю. Или три. Тогда я начинаю ложиться рано и вставать часа в два ночи. После того как она уснёт.
— Тогда ты мог читать при лунном свете.
— Да. И чтобы меня не поймали.
— Ты сказал: сначала тебя жестоко наказывали и запирали в ящике. А потом было…?
— Хуже. Потом — хуже. Потом — кривая лестница.
Раньше он уже рассказал ей и Хильберто всё о кривой лестнице.
Скоро они спустятся по ней вместе.