Джейн Хоук позволяла себе куда меньше суеверий, чем большинство людей; одно из них заключалось в том, что долгие прощания чаще оказываются последними, чем короткие. Лучше сказать «до следующей встречи» или «увидимся скоро», чем растягивать «прощай» на сколько-нибудь долгое время.

За моргом, рядом с её Explorer Sport, в промозглой темноте воскресного утра — было 3:30, — Джейн сказала Хильберто Мендесу: «Увидимся скоро», поблагодарила его и сказала, что любит его.

Это было её убеждение, не суеверие: эта цивилизация построена на любви — на любви людей друг к другу и на любви, которая превосходит всякое разумение. В этот век цинизма и язвительности искренние чувства высмеивают, а любовь презирают как сентиментальность. В мире стремительных перемен остаётся мало того, за что можно держаться. Мудрость, накопленная веками опыта, традиции и любимые кварталы размывались и смывались прочь, и вместе с ними уходили люди, находившие в этом утешение и смысл, — те, кто прежде были частью твоей жизни большую её часть. Теперь безкорневая масса, верящая лишь в стиль и моду текущего мгновения, породила культуру поверхностного конформизма, под которой реальность стала безлюбовным царством, где вскоре каждый будет жить чужим среди чужих. Если ты достаточно любишь важные качества человека, значит, ты любишь его — и лучше сказать об этом, пока ещё есть время.

Она любила верность Хильберто Кармелле, его преданность детям, уважение к достоинству мёртвых и к вечной природе их душ, его любовь к свободе и пожизненную приверженность морпехскому пути, semper fi . Поэтому её прощание и состояло всего из этих шести искренних слов: «Увидимся скоро. Спасибо. Я люблю тебя». Она обняла его и поцеловала в щёку.

В 3:31 она уже была в дороге на своём внедорожнике, который переделали в Мексике, — в чёрном парике, изрезанном и растрёпанном на все лады, в стиле Vogue -панк, с тенями на веках, с синей помадой и с кольцом в носу, как на фото в водительских правах Элизабет Беннет.

На пассажирском сиденье сидел Бут Хендриксон, всё ещё под её контролем, потому что она получила к нему доступ, сказав: «Сыграй со мной в „Маньчжура“», — и не «отпустила» его словами Auf Wiedersehen . Она верила в эффективность механизма контроля, даже в его случае. И всё же на этот первый отрезок пути его запястья были стянуты пластиковым хомутом, который ещё и продели через ремень, так что он не мог поднять руки с колен.

Костюм на нём был, но вместо сшитой на заказ рубашки — той, у которой Джейн ранее срезала один рукав, готовя его к уколу, — на нём была рубашка Хильберто, слишком просторная. Галстука не было. Прежде чем его руки оказались ограничены ремнём, он нервно теребил застёгнутый воротничок и выглядел расстроенным тем, что наряд остался неполным.

Двигаясь на восток, в сторону Сан-Бернардино, она не говорила с ним, и он с ней тоже. Первые полчаса она приветствовала тишину: время подумать о том, что впереди, и как лучше с этим справиться. Но вскоре его раболепная покорность её любви к молчанию, его невозмутимое выражение лица — миля за милей без единого изменения — и его мёртвый взгляд, который ни разу не оторвался от тёмной дороги впереди… всё это стало слишком жутким, чтобы терпеть.

Раз сказать ему было нечего, она включила музыку. В любой машине, которую она добывала, ей не нужен был отслеживаемый GPS, но ей всегда был нужен большой запас музыки — и это не неприятно напоминало ей о той жизни, которую она могла бы прожить, если бы отец много лет назад не убил её мать.

В последние дни она всё чаще слушала Концерт для фортепиано с оркестром № 3 ля мажор, K. 488, Моцарта — отчасти потому, что начальная часть концерта внушала взмывающий оптимизм, так необходимый ей в нынешних обстоятельствах.

Однако в этом необыкновенном концерте есть и тоскливая часть — такая пронзительная, так выразительно передающая глубочайшую скорбь, — что она не могла слушать её, не думая о Нике и о матери. И о Натане Сильвермане, который когда-то был её начальником в ФБР и которого она вырвала из жизни аркадийского рабства актом любящего насилия, навсегда оставшимся на её совести. Эта часть в K. 488 не подавляла её, а уравновешивала оптимизм начала и делала её сердце цельным, а мысли — ясными.

Когда эта медленная часть приближалась к концу, Хендриксон нарушил её указание молчать — но лишь затем, чтобы сказать:

— Это так красиво.

— Да.

— Что это?

Она ответила.

— Мне не позволяли слушать музыку.

На мгновение она задумалась, прежде чем сказать:

— Теперь позволят. Всю дорогу до Тахо — та или иная музыка.

Он сказал только:

— Спасибо, — глядя на шоссе с каменным выражением сфинкса, чей взгляд навсегда прикован к краю вечности.

Когда медленная часть K. 488 закончилась, Джейн с облегчением снова услышала более волнующие, смелые интонации неустрашимого оптимизма.