На кухне Хильберто не нужны были ни чёрный кофе, ни таблетки кофеина, ни бодрая музыка, чтобы не уснуть. На стуле прямо напротив него, по другую сторону столика в кухонном уголке, Бут Хендриксон был идеальным лекарством от сонливости.

Джейн приказала ему спать, и он спал, но сон его был измучен сновидениями и никогда не приносил отдыха. Под бледными веками глаза у него беспрестанно двигались, цепляясь за какие-то видения из тёмного царства кошмаров. Лицо не было расслаблено; его оживляли выражения — от недоумения до ужаса и омерзения.

Когда он не скрежетал зубами и не кусал губы, он издавал тихие жалкие звуки или говорил во сне; его голос бродил по кухне так, словно доносился из другого измерения.

— Руки, и руки, и ещё руки, тысяча рук…

Поскольку его удерживали пластиковые стяжки, стягивавшие щиколотки к перекладине между задними ножками стула, руки у него оставались свободны. Пока он говорил, его руки ползали по столу — нервно, неуверенно, то туда, то сюда, словно он искал нечто, что боялся найти.

— Не заставляйте меня, не заставляйте меня, не заставляйте меня, — умолял он шёпотом.

Дыхание стало рваным, потом — паническим: он судорожно хватал воздух и выдыхал порывами, издавая тонкие, отчаянные звуки, будто за ним гналась тварь, рождённая Адом. Казалось, он должен разбудить сам себя, но всякий раз паника отступала, а он всё равно спал, проваливаясь в менее острое состояние тревоги.

Время от времени он возвращался к теме глаз.

— Их глаза… их глаза…

А потом:

— Что у них в глазах? Видите? Видите, что у них в глазах?

Хотя Хильберто и не нуждался в кофеине, ему хотелось чего-нибудь, чтобы успокоить желудок. Скотч, который он пил, скис у него внутри, и кислота подкатывала к горлу. Он принёс к столу стакан холодного молока и запил им таблетку Pepcid AC, а потом снова сел.

— Не оставляйте меня в темноте, — умолял Хендриксон настойчивым, отчаянным шёпотом. — Путь не такой, как вы думаете; выхода нет — только внутрь.

Несколько минут он молчал, хотя лицо его выглядело не менее истерзанным.

Вдруг он открыл глаза, подался вперёд на стуле и, казалось, посмотрел на Хильберто, шепча:

— Головы внутри голов, глаза внутри глаз, они идут, я знаю, они идут, никак не удержать их — чтобы не лезли в мои глаза, в мою голову. Они идут.

— Что я могу для вас сделать? — спросил Хильберто. — Могу как-то помочь?

Но, может быть, Хендриксон вовсе его не видел, не с ним говорил, и оставался спящим даже с открытыми глазами. Он закрыл их, откинулся на спинку стула и снова затих.

Хильберто сомневался, что молоко и средство от изжоги подействуют.