Хильберто настоял, что сам будет присматривать за Хендриксоном, хотя тот теперь уже был под контролем и спал на кухонном стуле, к которому его щиколотки стянули пластиковыми стяжками.

— Я посплю, когда ты уедешь. Всё равно не усну, пока он здесь. Даже до того, как тебе пришлось… сделать ему укол, этот тип был странный, будто неправильно собранный. А теперь он как зомби какой-то. У меня от него кожа ползёт.

Гектор и его сын привезли из Ньюпорт-Коуст «Форд Эксплорер Спорт» Джейн и поставили рядом с похоронным бюро. Хильберто отнёс её чемодан в гостевую комнату.

Джейн была слишком вымотана, чтобы идти в душ, но всё-таки пошла — потому что хотела выехать как можно быстрее, как только рассветёт. Потом она приготовила одежду на утро и проверила сумку ещё раз, хотя уже проверяла. Когда она легла, ей казалось, что если она сейчас же не уснёт, то просто не сможет ехать.

Она выключила прикроватную лампу, вытянулась и положила голову на подушку.

Спальня выходила на улицу, к фасаду. На единственном окне висели портьеры, но она их так и не задёрнула. Раньше, когда ей приходилось ночевать в чужих местах, она всегда закрывала шторы. Теперь у неё не осталось сил пересечь комнату и сделать это.

Едва заметное свечение уличных фонарей серебрило кусок потолка тусклой, потемневшей патиной. В свете проезжающих машин по потолку и стенам проплывала скелетная тень древнего платана, ещё не распустившегося к весне; куда падала эта тень, зависело от того, летит ли транспорт на восток или на запад, и снова и снова она валились набок — и каждый раз молча — в темноту.

Последние месяцы — спала ли Джейн тревожно или крепко — ей всегда снились сны, словно каждый день был так набит событиями, что ей требовались ещё одни сутки, чтобы как следует осмыслить их: чтобы бессознательное перебрало их, либо подало ей утешительные сценарии, либо во весь голос забило тревогу.

Теперь ей приснилось, что она в дороге, за рулём, едет по стране разума с нелепой географией: заснеженные хвойные леса расплавлялись в пустыни красного камня, городские силуэты размывались в одинокие береговые линии. Рядом сидел Ник, на заднем сиденье — Трэвис; иногда её мать снова была жива и сидела рядом с Трэвисом, и всё было хорошо — пока Ник не сказал: Я сам с собой думаю, я сам с собой играю, и никто не знает, что я себе говорю. Когда Джейн посмотрела на него, это был уже не Ник; это был Бут Хендриксон с закрытыми глазами, спящий, потому что она приказала ему спать, — пока он не повернул голову к ней и не открыл глаза, белые, как яичный белок вкрутую. Никто не знает, — повторил он, и в руке у него был шприц: он всадил иглу ей в шею.