То ли это была её вторая, то ли третья водка с колой за последние несколько часов — она не знала. Ей было всё равно. Ей хотелось только перестать думать о кривой лестнице, о страшной задаче, которая ждала впереди, и суметь поспать четыре-пять часов.

В приглушённом свете лампы с шёлковым абажуром они с Хильберто сидели в креслах в гостиной, напротив друг друга. Он налил себе щедрую порцию скотча, ослабленного одним кубиком льда.

Хендриксон по-прежнему спал, привязанный к стулу на кухне. Для него они оставили свет ярче, чем хотели бы для себя.

Несколькими минутами раньше, после звонка Хильберто, заехали его старший брат Гектор и семнадцатилетний сын Гектора, Мануэль, и Хильберто спустился вниз, чтобы дать им ключ — они должны были забрать внедорожник Джейн. Они знали только то, что какой-то неназванный друг оставил его вчера припаркованным на парковке супермаркета и нужно привезти машину сюда.

Хильберто покрутил скотч ровно настолько, чтобы остаток льда звякнул о стекло.

— Я думал, моя война закончилась много лет назад.

— Война всегда одна, — сказала она, — и она никогда не кончается. Но у тебя здесь убежище. И всё ещё нет причин бояться мёртвых.

— Только живых. — Он отпил. — До озера Тахо далеко.

— Если я хоть немного посплю и выеду в четыре, буду там к полудню. Может, к часу, если погода будет дерьмовой.

— С ним рядом.

— Он мне нужен.

— Но ты правда можешь ему доверять?

— Что он может на меня напасть — да. Но если его психологический срыв станет ещё хуже, чем сейчас, он может оказаться не таким полезным, как я надеюсь.

— Они знают, что он у тебя.

— Но ты же слышал: они не знают, что я ушла из Напы с образцами механизма контроля.

— Он не знал. Может, другие знают.

— Ставлю, что нет. А при принципе «нужно знать» они не станут предупреждать пару, которая присматривает за домом на Тахо, когда Анабель там нет. Чёрт, да это просто старики — плебеи, трудяги, чернь, двуногий скот.

Хильберто вздрогнул.

— То, что он сказал о том, почему некоторых они заставляют покончить с собой, а других просто порабощают…

Объяснение Хендриксона врезалось Джейн в память. Тех, кто повернул бы общество не туда, мы ненавидим и считаем, что они заслуживают смерти. Кого-то из тех, кого мы порабощаем, мы порабощаем просто для удовольствия — как девушек Аспасии. Другие будут управлять миром по нашей указке, пока мы остаёмся спрятанными у них за спиной, и все они — невежественные дураки, которые заслуживают быть порабощёнными.

Постояв мгновение в утешении своих напитков, Хильберто сказал:

— Люди у власти… во времена моего отца они не были до такой степени полны презрения ко всем остальным.

— Власть развращает.

— Не только это. Власть развращала всегда.

— Это всё эти чёртовы эксперты, — сказала она. — Мы перестали управлять собой и отдали это экспертам.

Он нахмурился.

— Мир сложный. Те, кто им управляет, должны понимать, что делают.

— Эти эксперты ни хрена не смыслят в реальной жизни. Они элитисты. У них одна теория — и никакого реального опыта. Самопровозглашённые интеллектуалы.

— Ну, думаю, может, я знаю этот тип. Достаточно просто включить телевизор.

— Этот британский историк, Пол Джонсон, написал о них отличную книгу, — сказала Джейн. — Обоссышься от страха.

— Я и так уже почти обоссался.

— Они ультраконформисты, живут в пузыре единомышленников. Презирают здравый смысл и обычных людей.

— Плебеи, трудяги, немытая масса вроде нас.

— Но люди важнее идей. Ник был важнее любой идиотской теории. Мой мальчик, твои дети — они важнее.

— Думаешь, это меняется?

Этот вопрос она задавала себе и сама. Самый честный ответ был неутешительным.

— За последние пару столетий стало только хуже.

— Но всё-таки надо надеяться.

— Надеяться, — согласилась она. — И сопротивляться.