Прошлой ночью Хильберто проспал восемь часов — в отличие от Джейн, которой удалось поспать всего четыре. Но, откинувшись на кухонном стуле и разминая одной рукой затылок, он выглядел таким же усталым и измученным жизнью, как чувствовала себя она. Она попросила его изображать шофёра; ей было жаль, что он втянут во всё это гораздо глубже. И больше всего ей было жаль, что ему пришлось стать свидетелем порабощения другого человека — пусть даже такого образца, в котором человечности было так мало.

В 8:45 вечера, а потом снова в девять, Джейн сказала Хендриксону: «Сыграй со мной в „Маньчжура“» — это была фраза-триггер, заложенная в более ранние поколения механизмов контроля, вроде того, который ему ввели. Дважды он сидел молча, опустив голову, то ли погружённый в мысли, то ли в каталептический транс, который мог оказаться конечной точкой его психического распада.

В третий раз, в 9:20, он поднял голову и сказал:

— Всё хорошо, — и выжидающе замер.

Конечно, он знал фразу-триггер и правильный ответ ещё до укола. Он мог притворяться.

Джейн придумала проверку: стерильный скальпель из набора инструментов при морге — и команда Хендриксону отрезать себе большой палец.

Но когда пришло время, она слишком многое знала о его прошлых страданиях, чтобы требовать от него испытания болью.

Она сказала:

— Ты устал, Бут?

— О да.

Его пепельное лицо, налитые кровью глаза, побелевшие губы принадлежали человеку, дошедшему до предела своих сил.

— Ты очень устал? — спросила она.

— Очень. Я никогда не был таким уставшим.

— Пока мы ждали, чтобы механизм контроля внедрился, — всё, что ты мне рассказал, было правдой?

— Да.

— Совершенно правдой? Даже насчёт… Тахо?

— Да. Правдой.

— А теперь ты очень устал. Поэтому я прикажу тебе спать и продолжать спать, пока я не разбужу тебя, коснувшись твоего правого плеча и назвав тебя по имени. Ты понимаешь?

— Да.

— Спи, — сказала она.

Он обмяк на стуле, голова свалилась набок, и казалось, он уснул.