На пути к тому, чтобы стать обращённым, Бут Хендриксон развалился. Когда нанопаутина доплетёт себя до конца, она будет управлять человеческой оболочкой, внешне похожей на того самого — прежде внушавшего страх — человека из Министерства юстиции; её будет питать электрический ток работающего мозга, но сам этот человек уже не будет тем, кем был, а мозг станет вместилищем разума, в котором развязались туго затянутые психологические узлы и произошло глубокое расплетание.

Рассказывая Джейн и Хильберто об имении на озере Тахо и о кривой лестнице, он говорил пространным, местами почти бессвязным монологом. Держать его в русле самых существенных фактов вопросами не получалось: он реагировал на любой вопрос так, словно был шариком в пинболе — отскакивал от него в непредвиденные стороны. Чем больше ему задавали вопросов, тем сильнее дробился рассказ, и ничего не оставалось, кроме как дать ему говорить, слушать — и понемногу складывать кусочки головоломки.

История о насилии в детстве была столь чудовищной, столь непохожей ни на что из того, что Джейн когда-либо слышала, что она ожидала: он сорвётся на эмоции, заплачет от жалости к себе и затрясётся от ярости. Но, по-видимому, способность чувствовать была у него сильно притуплена уже давно. В подростковом и взрослом возрасте всё, что он ещё мог ощущать, казалось, было связано с убеждённостью в собственном превосходстве — с глубоко вбитым ощущением, что он принадлежит к классу выше всех остальных. Он презирал массы вообще и почти каждого человека в частности; испытывал отвращение к тому, что воображал их поголовным невежеством; ненавидел их притязания на равенство; ненавидел за то, что они претендуют на такие чувства, как любовь, вера, сострадание и сочувствие, — всё это он знал как вымыслы, которыми они прячут от самих себя правду о мире. И страх он тоже знал — страх перед теми миллиардами, что ниже его и которые, по своей глупости, невежеству и безрассудству, способны уничтожить мир не только для себя, но и для него — и для таких возвышенных людей, как он. Более благородных эмоций он, похоже, давно был лишён. Теперь же, рассказывая о своём опыте с кривой лестницей, он, казалось, утратил доступ и к неблагородным чувствам, — и остался только страх, причём один-единственный. Он бубнил монотонно, вспоминая самые кошмарные подробности с таким же отсутствием эмоций, как математик, зачитывающий страницы вычислений. Но время от времени он вдруг пугливо смотрел на Джейн и говорил: «Скажи, что ты не отнимешь свет. Пожалуйста, пожалуйста, не отнимай свет».

Когда его история, спутанная и узловатая, дошла до конца, он замолчал, сложив руки на коленях и опустив голову: форма без содержания, пустой человек, чучело с соломой вместо головы.

Час назад Джейн сказала бы себе, что никогда не сможет жалеть этого безжалостного пользователя чужих жизней. И если теперь она его жалела, то до сочувствия не доходила: сочувствовать — значило бы даровать ему достоинство, которого он не заслуживал.

Когда он смотрел на неё и просил света, в его лице была рабская покорность с оттенком чуть ли не поклонения — словно он чтил её и вовсе не боялся, а страх приберегал только для потери света, для того, чтобы остаться во тьме, как он оставался — там, в месте, которое называл кривой лестницей. Его мнимое обожание вызывало у Джейн мерзкое чувство. Так долго гоняясь за абсолютной властью, он оказался совершенно бессилен — и ему было облегчением подчиниться; возможно, ему было приятно быть лицом под сапогом — так же приятно, как было бы быть самим сапогом, — лишь бы оставаться в присутствии власти.

Ей не нужно было его поклонение.

И не милосердие удержало бы её от того, чтобы выключить свет. Даже при его угасших способностях она просто не хотела оставаться с ним наедине — в темноте.