В зелёной ночи сквозь густой чапарраль пролегали природные «дороги», прорезанные водой и ветром. Проходимые склоны из гравия. Бесплодные гребни, по которым какое-то время можно было идти. Даже на этой негостеприимной территории в некоторых каньонах под поверхностью залегало достаточно воды, чтобы утолить жажду эвкалиптов и калифорнийского конского каштана. Местами встречались и огромные живые дубы, расползавшиеся в мучительные, искорёженные архитектуры, сформированные едкой почвой, жарой и насекомыми-вредителями, которые не позволяли дереву принять более естественный вид: не леса — но преображённые рощи, через которые Land Rover проходил так, словно пересекал постапокалиптический пейзаж.

Гэвин знал кое-что об этой местности по годам верховой езды, хотя, разумеется, не мог быть знаком со всеми сотнями квадратных миль впереди. И в этом странном лимонном свете он не узнавал даже некоторые знакомые ориентиры. Помимо опыта и инстинкта, он полагался ещё и на крупногабаритный компас с подсветкой от батареи, который закрепил на консоли между собой и Джесси.

Хотя он и не ожидал, что в этих условиях они будут продвигаться быстро, он тревожился: мили остаются позади недостаточно резво. Прошло больше восьми лет с его последнего поля боя, но он начал ощущать знакомый зуд между лопаток, тошнотворное подрагивание в животе и сжатие в паху — те телесные сигналы, которыми инстинкт предупреждал его: впереди беда.

В багажном отсеке за задним сиденьем собаки лежали — как они обычно и делали, когда ехали в любом транспорте, кроме яблочно-зелёного пикапа Ford сорок восьмого года, где они любили сидеть, а то и стоять, пристёгнутые и закреплённые ради безопасности, — чтобы смотреть по сторонам и ловить ветер шерстью.

Теперь, когда «Ровер» шёл через луг с низкой, чахлой травой, прожиленной более высоким прибрежным шалфеем, Дюк и Куини вскочили на лапы и зарычали — низко, в глотке.

С заднего сиденья Трэвис сказал:

— Им точно что-то не нравится с твоей стороны «Ровера», дядя Гэвин.

Хотя из уважения к внезапным переменам рельефа они и так ехали всего пять миль в час, Гэвин сбросил скорость ещё сильнее и стал всматриваться в ночь через боковое окно. Сначала он ничего не увидел. Потом стая влетела в поле зрения.

— Койоты, — сказал он.

Шестеро — большая стая для вида, который часто охотится в одиночку. Худые, теневые зелёные силуэты с ярко-зелёными глазами; их зазубренные ухмылки были самым бледным зелёным в этом жутком зрелище.

— Я их вижу… вроде бы, — сказал Трэвис. — У них огонь в глазах.

Гэвин сбросил скорость ещё, чтобы звери ушли вперёд, но койоты тоже замедлились и держались рядом с «Ровером».

— Для них, — сказал Трэвис, — мы как будто какие-то консервы.

Джесси рассмеялась:

— Прямо к порогу доставили — как пиццу.

Низкое рычание собак прорывалось тонким, жалобным повизгиванием — почти хныканьем. Они были готовы драться. Но одновременно признавали, что эти дикие создания свирепее: при всём генетическом родстве с овчарками они так же безжалостно вцепились бы Дюку и Куини в горло, как если бы те были кроликами.

Как и собаки, Гэвин не находил ничего забавного в том, что их преследуют шесть длиннозубых прерийных волков. В этой консервной банке на колёсах они, возможно, в безопасности — но нельзя же вечно оставаться в машине, если пробьёт колесо.