То, что случилось, было ничем. Ничего не значило. Совсем ничего. Тихий, едва слышный голос внутри уверял её в этом. Те, кто в этом доме казались людьми, на самом деле людьми не были. Земля — сцена, а те, кто на ней, всего лишь персонажи, ведомые сценарием. История этих людей была не важнее любой другой — то есть не важна вообще, всего лишь развлечение для богов.

Дальше последовало не более чем театральное оформление. Алекто была второстепенным божеством и в древнем Риме, и в древней Греции, но её ранг вовсе не означал бесцветности. По самой своей природе Фурии были яркими: орудия возмездия, отмеченные вычурностью и размахом, блеском и удалью; и всякий, кто писал об Алекто, кто становился сосудом для Алекто, для аспекта Чанди у Кали, для иных из их тёмных божеств, был обязан хранить священную традицию эффектности.

Тануджа стояла на крыльце, а распахнутая парадная дверь зияла у неё за спиной.

Тупик спал — ночь, туман, глушащий звуки. В единственном другом доме, где горел свет, сияющие окна казались не частью строения, а будто бы плавали в дымке, как огромные видеоэкраны из какого-то материала легче воздуха; ни один из них не был настроен на канал, не показывал драму — словно никакое зрелище не могло соперничать с тем, что происходило в доме Чаттерджи.

Не было в этих окнах теней встревоженных жильцов; не слышно было сирен вдали. Скорее всего, короткая очередь выстрелов не прошла сквозь стены, сквозь ночь, сквозь туман — и снова сквозь стены. Но и не исключено, что, даже если звук долетел, те, кто был достаточно близко, чтобы его услышать, растворились в видеоигре или в запойном просмотре чего-нибудь, или коротали субботний вечер с косячком доброй травы, обменяв реальность на одну виртуальность или другую. Сценарии их историй не требовали, чтобы они услышали.

Сквозь свет лампы, тьму и сгущающееся море тумана вернулся Санджай — с бухтой оранжевого удлинителя и сабельной пилой. Он был высокий, стройный, весь в чёрном. На миг Тануджу пронзил острый страх, ужас перед Санджаем, но это был всего лишь её младший брат, её близнец, кровь от крови её — и страх тотчас улёгся.

Они не заговорили, когда он поднялся на крыльцо и вслед за ней вошёл в дом, потому что нечего было сказать. Нужно было лишь выполнять сценическое оформление. Декорации. Шаги, которые следует сделать. Всегда — по одному шагу за раз. Не зная, что будет следующим, пока не придёт время это сделать. По сценарию, по которому они жили.

Некоторое время, пока они работали, Тануджа думала о Субхадре — о буре в незаконченной повести, о красоте дождя, падающего серебряными прядями, и о великолепии молнии, рождающейся в чреве кучево-дождевого облака, о величии грома — как грохоте колоссальных колёс, катящих творение по таинственным рельсам…

Когда шесть отсечённых голов были разложены с промежутками вдоль дорожки, ведущей к парадной двери, сестра и брат вышли из ночи в прихожую: она — спиной к одному зеркалу, он — спиной к другому. Они стояли лицом к лицу, на расстоянии вытянутой руки. Прохладный туман вползал в открытую дверь, притянутый теплом дома.

Санджай тихо плакал. Она спросила, почему, а он не знал почему.

Она сказала ласково:

— Чотти бхай , маленький брат.

Он сказал:

— Бхэнджи , — и слёзы у него потекли быстрее.

Она сказала:

— Пери пауна , — что означало: «Я касаюсь твоих ног», — хотя она и не наклонилась, чтобы коснуться их: он и так знал, как глубоко она его любит.

Его ответ — пери пауна — заставил слёзы выступить у неё на глазах.

Не вполне понимая, почему она это говорит, она сказала:

— У каждой истории должен быть конец. Так устроены истории.

Потому что так велел ему его сценарий, Санджай ответил:

— Я досчитаю до трёх.

Он считал с безупречной точностью, ровно по две секунды между числами, без малейшей запинки — ни от сомнения, ни от растерянности, ни от чувства: в этом их действия должны были быть идеально одновременными, ведь это был их последний миг на сцене.

Его глаза — на её, её глаза — на его, его пистолет прижат к её голове, её — к его, они…

…так и не услышали одновременных выстрелов, оборвавших их жизни, хотя звук одного, но вдвое более громкого хлопка прошёл через открытую дверь и вдоль дорожки к парадному входу и вынесся в тупик, привлекая внимание соседа, который как раз вышел выгулять собаку, затем — полицию, затем — новостные каналы, а затем и весь мир в его неведении.