По периметру кухни поднимается тьма — не потому, что подвёл свет, а потому что собираются очертания, напоминающие Буту Хендриксону крупных птиц, хотя ни одной особенности он различить не может. Это тени там, где нечему их отбрасывать.

Голос допрашивающей то приближается, то уходит. Иногда он ей отвечает, иногда — нет. По мере того как тени сгущаются на краях его зрения, надежда отступает в хитросплетённые спирали его разума, а отчаяние наступает.

Когда-то, давным-давно, он бывал один в темноте и не боялся — один в темноте, где некому видеть, — и, как мальчик из книжек, говорил вслух: Я сам с собой думаю, я сам с собой играю, и никто не знает, что я себе говорю.

Но не к той темноте он сейчас возвращается, пока механизм контроля плетёт свою сеть по его мозгу. В надвигающейся темноте не будет ни игры, ни радости; и ни одна его мысль уже не сможет остаться тайной для тех, кто командует им в его рабстве.

Надвигающаяся темнота — та, что живёт в глубинах, там, куда ведёт кривая лестница; где ступени уходят не только горизонтально, но и строго вертикально; где лестница сворачивается, как наутилус, превращаясь в лабиринт; где служебные комнаты вынуждают нащупывать дорогу вслепую, потому что ты не заслужил права нести свет.

Он уже бывал там — давно, униженный до состояния битой собаки. Он знает муку рабства, знает, что значит быть совершенно бессильным. Он скорее умрёт, чем вернётся в неволю. Но он привязан к этому кухонному столу и не может убить себя. И когда лучи и спирали паутины прорисуют контуры его мозга, он сможет лишить себя жизни только в том случае, если ему прикажут.

Он знает правду о мире. Его научили. От холодной правды мира не уйти.

Властвуй — или будут властвовать над тобой. Используй — или используют тебя. Ломай других — или они сломают тебя. И во всех случаях единственный оставшийся у него выбор — это «или».

Тьма поднимается ещё выше, достигая верхней кромки стен, расползается к потолку, откуда заострённые тени свисают, как чёрные коконы, и наползают на стол, за которым он сидит. Единственный свет во всём мире — тот, что окружает стол, и источник этого света — она, та, что правит им. Она одета в свет, лицо её сияет, и глаза у неё — синее пламя, когда она задаёт вопросы.

Где ты, Бут? Ты ещё здесь, со мной? Ты меня слышишь, Бут Хендриксон? Ты меня слышишь? Где ты, Бут?

Он в отчаянии — вот где он; в таком чистом отчаянии, что оно никогда не перерастёт в отчаянность, в отчаяние, которое уже подстёгивает и несёт, — потому что у него нет сил, он опустошён.

Где ты, Бут?

Из страха, что она отнимет у него свой драгоценный свет и оставит его во власти тьмы, он отвечает. И к своему удивлению Бут говорит о том, о чём ему нельзя говорить никогда. Он говорит ей, где он, — или, вернее, где он был и где видит себя. «Кривая лестница». Стоит словам прозвучать — и чары молчания рушатся, и то, чему было запрещено быть высказанным, внезапно становится выразимым.