Завоевать доверие Сары Холдстек у Джейн Хоук заняло куда больше времени, чем потребовалось бы, чтобы получить ответы на несколько главных вопросов, ради которых она сюда и пришла.

Она проглотила таблетку, запивая кофе.

Сара приподняла брови.

— От изжоги, — объяснила Джейн.

— И запиваешь чёрным-чёрным кофе.

— От кофе у меня не бывает рефлюкса. Изжога — от того, во что превратился мир: от самодовольных элит, которые всё угробили; от тех, кто верит только во власть, — вроде твоего бывшего мужа. Вот это и есть кислота. Поэтому мне и нужно.

— У тебя есть ещё одна?

Джейн вытряхнула из флакона таблетку и передала через стол.

— Значит, Саймон живёт в доме, который раньше принадлежал тебе.

Сара проглотила таблетку.

— Слышала, у него под боком живёт красотка.

— Про красотку я знаю. Но кое-что про дом я не смогла добыть из открытых источников. Мне нужно, чтобы ты сказала.

— Всё что угодно. Что угодно. Но… может, пора мне узнать твоё имя?

— Элизабет Беннет, — солгала Джейн.

— Как в «Гордости и предубеждении».

— Разве?

— А иногда ты бываешь Элизабет Дарси?

Джейн улыбнулась:

— Что-то не припомню.

— Ладно, Лиззи. Что ты хочешь знать о доме?

Через несколько минут Джейн сменила тему:

— Мне ещё нужна информация о некоторых его личных привычках.

Когда внезапный порыв ветра швырнул в дом дождевые капли с сухим треском, как из гвоздезабивного пистолета, Сара больше не вздрогнула, как раньше, и не посмотрела на ослепшие окна. Тихим, ровным голосом она без эмоций говорила о Саймоне Йегге — очевидно, уже уверенная в том, что какая-то справедливость всё-таки может его настигнуть.

Последний вопрос Джейн касался семьи.

— Ты когда-нибудь встречалась с его братом?

— У Саймона есть брат?

— Сводный. Мать одна, отцы разные.

— Его отец умер, когда Саймону было восемь, а мать — через шесть лет после этого.

— Нет. Она развелась с отцом. Он потом погиб при пожаре. А мать жива.

— Чёрт. Неужели этот человек хоть раз сказал правду?

— У него язык на это не заточен. Ты знаешь Бута Хендриксона?

— Никогда о нём не слышала.

— Это и есть сводный брат. Родился во Флориде. Вырос в Неваде, в Калифорнии. Высокий. Волосы с проседью. Бледно-зелёные глаза. Говорит так, будто он из бостонского высшего общества. Костюмы по пять тысяч долларов.

— Ничего не вспоминается.

— Он очень высоко в Министерстве юстиции США. Всего на пару ступеней ниже генерального прокурора. Через сеть своих людей, похоже, он обладает большой властью и в других ведомствах.

Сара переварила это откровение. По тому, как у неё перекосило лицо, можно было подумать, что она рада выпитой таблетке.

— Другие ведомства? Вроде налоговой?

— Не только налоговой. Он фигура межведомственного масштаба.

— То есть он с Саймоном губит наивных женщин и делит добычу?

— Вряд ли Хендриксону нужен хоть цент. Он делает это ради брата.

— Как трогательно.

— У них разные фамилии. Они не афишируют родство. У Хендриксона есть свои, куда более крупные интересы, и он не захочет, чтобы Саймон их подставил. Но они близки, и мне удалось связать их.

— Ты сказала, что охотишься за Саймоном из-за того, с кем он водится. Ты имеешь в виду Хендриксона?

— Да. Я собираюсь добраться до Хендриксона через Саймона. А после Хендриксона… будут другие — такие же продажные, как эти двое.

Джейн поднялась, взяла «Хеклер» и убрала в кобуру.

— Для тебя лучше всего, если ты никогда никому не расскажешь ни обо мне, ни о том, что мы обсуждали.

— Кому я расскажу? Я больше никому не верю.

— Если позволишь, это изменится. Теперь ты лучше понимаешь, кто может оказаться гнилью. Просто помни про пистолетную кобуру и про новый код охраны.

— Код — сегодня ночью. Кобуру — завтра. И в Париж я тоже не поеду. И в Йосемити.

Джейн подошла к задней двери, которая выходила на патио.

За её спиной Сара произнесла:

— О господи.

Джейн обернулась. В лице женщины было что-то, подозрительно похожее на благоговение.

— Я знаю, кто ты. Волосы чёрные, не светлые. Глаза чёрные, не голубые. Но это ты.

— Я никто.

Сара не сказала, что Джейн — некогда отмеченная наградами агент ФБР — теперь возглавляет список самых разыскиваемых и стала объектом медийной истерии. Она лишь указала на кричащий заголовок на первой полосе «Los Angeles Times».

— В новостях ведь нет правды, да? Ни про тебя, ни про что угодно. Мы живём в мире лжи.

— Правда есть всегда, Сара. Под океаном обмана — правда, она просто ждёт.

Усталость женщины сменилась сосредоточенностью; на лице проступило нервное воодушевление, которое тревожило Джейн.

— Что бы они ни сделали, ты идёшь на них. Что бы они ни прятали, ты это откапываешь.

Она встала со стула.

— Люди… ну, некоторые люди, по крайней мере, чувствуют, что нами манипулируют: нам навязывают, что думать о тебе. Но мы не понимаем, почему тебя так хотят сделать ненавистной. Я бы… я бы хотела иметь то, что есть у тебя, — и делать то, что делаешь ты.

— Я никто, — повторила Джейн, и это было не попыткой отрицать свою личность. — Я могу умереть завтра. Если не сегодня ночью.

— Ты не умрёшь. Не ты.

Пылкость в голосе женщины, какой-то сияющий отблеск в её глазах холодили Джейн — по причинам, которые она не могла до конца понять.

— Да, я, — сказала она. — Скорее раньше, чем позже. Или что-то хуже смерти.

Не давая возможности ответить, она вышла с последним словом, закрыла дверь, пересекла бетонное патио, торопливо прошла вдоль дома и вышла на улицу — к машине, оставленной в полутора кварталах.

Странный холод не отпускал её — холоднее позднемартовского дождя. Под фонарями она отбрасывала тень — и это было хорошо. Резкий ветер жалил лицо, и дождь, гонимый порывами, размывал зрение — это тоже было хорошо. Тьма — и та, что сгущалась в низких грозовых облаках, и особенно та, что вечной, усыпанной звёздами неподвижностью стояла над бурей, — заставляла её чувствовать себя маленькой и хрупкой, и это было и хорошо, и правильно.