Поднимающиеся секционные ворота гаража — словно дверь мавзолея, выпускающая тех, кого уже сочли мёртвыми и погребёнными; внезапные водопады дождя по лобовому стеклу; бешеная ночь качающихся деревьев, мокрых вихрящихся листьев и вытканных ветром форм тумана, несущихся галопом с запада… Всё это теперь стало праздником жизни.

За рулём Hyundai Santa Fe Sport Санджай Шукла был пьян от спасения — и вместе с тем ещё не отошёл от недавнего насилия. Разгоняясь к дальним воротам, которые должны были распахнуться автоматически при его приближении, он включил фары.

— Выключи свет! — крикнула Тануджа так убеждённо, что он подчинился без вопросов. — Они перегородили подъезд внедорожником.

— Тогда снимаем его с ручника, на нейтралку — и отталкиваем в сторону.

— А если там, у него, может быть, сидит четвёртый сукин сын?

— Чёрт… — Санджай пожалел, что схватил у отравленного мужика смартфон, а не пистолет.

Одновременно он и сестра сказали:

— Конные ворота!

Санджай увёл «Хёндэ» с асфальта — налево, на передний двор — и поскакал по неровному газону, который в те времена, когда отец держал лошадей, был некошеным лугом высокой травы. Конные ворота на южной стороне участка служили вторым въездом на стройку, когда строили дом. Они были достаточно широки для машины. Простая распашная секция ограды выводила на верховую тропу, вившуюся по восточным холмам.

В сумраке тяжёлые чёрные сучья раскидистых дубов оставались неподвижны в буре, но тонкие веточки хлестали ночь и сбрасывали листья, похожие на жуков: те шуршали по лобовому стеклу и взлетали от щёток дворников. Земля уходила вниз, и под ними, как затонувшие бастионы какого-то пропавшего города, из водяной темноты вспухала бледная белая досчатая ограда ранчо.

Санджай затормозил, собираясь выйти и открыть ворота, но Тануджа распахнула дверь:

— Я сама! — и нырнула в дождь.

Пока Санджай следил, как она призраком растворяется в мрачной мгле, Тануджа казалась маленькой, почти детской — будто ночь сжимала её, его chotti bhenji , его «маленькую старшую сестру». Вдруг он впервые испугался потерять её — с тех пор как они вырвались из когтей Ашимы и Берта Чаттерджи и добились в суде эмансипации, став «освобождёнными несовершеннолетними». Семь лет до этого они были вдвоём против всего мира — и вот снова, по непонятной причине.

Для разнояйцевых близнецов они были удивительно похожи: тонкие, но спортивные, с блестящими чёрными волосами и ещё более тёмными глазами. Оба — талантливые гитаристы. В четырнадцать они были непобедимы в бридж, но к восемнадцати им наскучили карты: их начала пожирать литература. Она когда-нибудь выйдет замуж — и, возможно, женится и он; и он будет за неё счастлив, но в тот день, когда они разойдутся, ему покажется, будто его раскололи надвое.

Ворота распахнулись, Тануджа вернулась в «Хёндэ», и Санджай повёл машину в суровую землю, где верховая тропа обещала приключения конной знати — той самой, к которой когда-то принадлежали их родители. Он повернул под уклон, к окружной дороге, всё ещё без фар, надеясь, что тысяча голосов ветра и воды заглушат звук двигателя — на случай, если во внедорожнике у главных ворот остался наблюдатель.

— Они собирались сделать мне укол. И тебе тоже — если бы нашли тебя.

— Я видела шприц. Но чем собирались колоть? — спросила Тануджа.

— Ничем хорошим.

— Вот этим — чем бы оно ни было, — сказала она и показала два рукава серебристой теплоизоляции с ампулами: очевидно, она успела стащить их со стола, пока Санджай полз под ним.

— Безумие, что Линк Кроссли был с ними, — сказал он.

— Без него — ничуть не меньшее безумие.

Земля плавно уходила на запад. В сужении тропы их обступали сорняки: стебли постукивали и скребли по кузову, словно хрупкими пальцами восставшие жители древнего кладбища протестовали против вторжения на святую землю.

— А Ашима с Бертом могли быть в этом замешаны? — задумалась Тануджа.

— Что бы они с этого получили?

— То, что у нас ещё не успели украсть. И месть.

— Спустя восемь лет? Им повезло, что они избежали тюрьмы, и они это знают.

Из дождя, тумана и бесформенной тьмы внезапно возник порядок — две параллельные линии. Сначала бледные, почти призрачные, они обрели реальность, чёткие края: двойная белая, отмечавшая середину окружной дороги. Спуск закончился ровной полосой чёрного асфальта. Санджай повернул налево — прочь от дома и от внедорожника, перегородившего главный въезд. Но тут же затормозил: поперёк обеих полос стоял Range Rover, оставляя слишком мало места, чтобы проскочить мимо — хоть вперёд, хоть назад. Фары не горели, зато поворотники серебрили дождь перед машиной и окрашивали дождь позади в кровавый цвет.

Двери распахнулись, и из салона вышли двое — теневые фигуры, торжественные, методичные и неторопливые, как те, что ворвались в дом.

Санджай включил заднюю, на скорости откатился, резко вывернул вправо, развернул «Хёндэ» на сто восемьдесят, снова затормозил, включил «драйв», зажёг фары — и рванул на север, мимо внедорожника, который перекрывал подъезд к дому. Дорога упиралась в разворотную площадку; сход с асфальта был таким пологим, что там даже не было отбойников.

— У них полный привод, как и у нас, — предупредила Тануджа.

— Но, может, не хватит нервов, — сказал Санджай, когда они пересекли гравийную обочину и пошли по заросшему склону: метёлки сухой травы и колючие плети ежевики с визгом рвали днище.

Ниже туман стал гуще — рождаясь из глубин, он поднимался и ветром лепился в табуны форм, которые бросались на «Хёндэ» и вспухали вокруг него. Фаланги эвкалиптов стояли, будто караул, на пути спуска: туман, согнанный ветром, проникал между стволами — но всем прочим они казались непроходимыми.

Годами исходив эту землю, Санджай знал архитектуру почвы, камня и растений. Для него эта глушь была не дикой — а дворцом из изящных залов и коридоров. Он провёл машину между «косяками» скал, пересёк косой каменный «порог», скользнул по склону, усыпанному дождевыми «драгоценностями» на ленточной траве, — и пошёл прямо к деревьям, словно стена из стволов была так же бесплотна, как туман, кипевший между ними.

— Санджай, нет, — предупредила Тануджа, когда он не сбавил скорости.

— Да.

— «Да»?

— Да.

— Джхав! — выкрикнула она — ругательство, которого он никогда прежде от неё не слышал ни на одном языке, — и вжалась в сиденье, готовясь к удару.

В последний миг ему показалось, что он взял неверный угол и сейчас врежется в деревья, — но тогда выяснилось, что сплошная стена леса была иллюзией. Деревья слева были старше и росли футов на двадцать ниже, чем молодые справа; разница в высоте заставляла их казаться одинакового возраста и роста, а резкий обрыв скрывал правду о том, что одна длинная фаланга на самом деле — две.

«Хёндэ» ухнул вниз. Санджай резко вывернул вправо. Машина не перевернулась. Он провёл её за молодым эвкалиптовым подростом — естественной ветрозащитой в три ряда, а не сплошным лесом — и продолжил на север по узкому уступу: деревья справа, слева — чёрная пустота, где склон уходил всё круче, на три-четыре сотни футов, к дну каньона.

Иного выхода, кроме бегства по бездорожью, у них не было, но Санджай знал: этот уступ сужается, пока не упрётся в выступ стенки каньона. Им нужно было спускаться — в ещё более негостеприимную местность.

Позади, в тумане, появились два светящихся шара — с ореолом, мерцающие по-ведьмински в дожде; источник света был скрыт, словно потустороннее явление, — но, конечно, это были фары Range Rover.

Санджай увёл «Хёндэ» с кромки уступа — в пустоту.