И вот она повела Санджая через элегантно обставленный дом, мимо больших окон, которые при дневном свете, возможно, открывали бы драматический вид на каньон, уходящий вдалеке к морю, но теперь были ослеплены сдвигающимися каскадами тумана. Они прошли через гостиную, освещённую лампами, через сумрачную столовую и вошли на кухню.

За открытой кухней располагалась семейная комната; в ней стоял шестиугольный стол для карточных игр, на столе — несколько тарелок с канапе, а в креслах — три женщины и трое мужчин. Они наслаждались предобеденной партией в карты: разговор — оживлённый, внимание — в основном на собственных руках и на сбросе, который делал текущий игрок.

Ашима первой поняла, что прибыли боги в одеяниях кары, и уставилась с приоткрытым ртом, слишком потрясённая, чтобы закричать. Да и вообще — в те несколько секунд, что прошли до того, как началась стрельба, никто из шестерых не кричал: только ахали от неожиданности и захлёбывались оборванными просьбами. Лишь трое из них успели привстать со стульев за то малое время, которое дала им судьба, — но ни бежать, ни сражаться у них не было шансов.

Для Алекто Ашима не была сестрой её матери, потому что её матерью была Гея, а милосердие не входило в обязанности Фурии. И не было слов — и не было нужды в словах, — были только голоса пистолетов, ревущие в упор. Яркое шёлковое платье взметнулось, как крылья экзотического попугая, — но попытка взлететь не удалась, и ослепительный шёлк обвился вокруг рухнувшей фигуры — сломленной, не состоявшейся летуньи. Фигуры в отчаянных позах, каждый — заботится лишь о себе. Жесты — до гротеска; выражения лиц — как, пожалуй, в подземных улицах Пандемониума. Те, кто ещё стоял, тут же рухнули на тех, кто оставался сидеть, — или обвалились обратно в кресла. Шестиугольный стол содрогнулся, и карты соскользнули на пол, веером разложившись узорами чисел и королевских изображений — узорами, по которым, возможно, цыганка смогла бы прочесть конечный пункт назначения хозяев и их четверых гостей.

От начала до конца суд длился меньше минуты. И когда он закончился, не осталось времени оглядываться на последствия — не то что задержаться на них мыслью или гадать, что всё это значило. Впрочем, это было ничто. Ничего не значило. К тому же нужно было сделать ещё кое-что — и как можно своевременнее.