Тануджа была собой — Тануджей Шуклой, родившейся в Мумбаи, заново родившейся в Америке, осиротевшей, когда её любимые родители выпали с неба, — но она была и Эммой Додж, родившейся в Лонг-Бич и ныне работавшей персональной шопершей для богатых женщин в Бел-Эйр и Беверли-Хиллз, — как это было описано в недавнем романе, выпущенном Random House. И ещё она была Алекто — дочерью Геи, одной из эриний, — той, что благополучно сошла вниз через то самое долгорукое небо, из которого упали дорогие Баап и Маи , чтобы вселиться в тело Тануджи и разделить страницы истории Эммы Додж. Тануджа—Эмма—Алекто, тройственная сущность, стояла в просторной парадной прихожей дома Чаттерджи и в эту минуту не была уверена в своей цели. Как писательница, Тануджа по своей свободной воле создавала целые миры, в одном из которых вылепила Эмму, не имевшую свободы воли, а Алекто позаимствовала у неведомых авторов, создавших её тысячелетия назад. При всей её славе божества у Алекто было не больше свободы воли, чем у Эммы, — обе они были вымышленными, — и всё же в этой неподвижной точке между прошлым и будущим, чтобы вывести этот миг нерешительности к необходимому концу, именно Алекто оказалась на высоте.

Вглядываясь в своё отражение в одном из зеркал, висевших над буфетами в стиле шинуазри в прихожей, Тануджа видела не автора «Восстания Алекто» , а саму Алекто: тёмные глаза, обведённые ещё более тёмными тенями, чёрные губы — и когда она поднесла руку к этим губам, ногти тоже были чёрными. Внутри свирепой Алекто она увидела тень другого божества — из совершенно иного пантеона: Кали в её ужасном аспекте Чанди, с ожерельем из человеческих черепов. На самом деле и внутри Кали были тени — призраки бесчисленных мстительных богов всей языческой истории, собравшиеся теперь в Танудже; и она была их аватаром, приведённым сюда этой ночью, чтобы исполнить их волю, а не свою. И потому она отвернулась от зеркала, когда услышала где-то в доме голоса и смех.