Хотя Санджай и знал, что не спит, ему казалось, будто он движется сквозь сон — или сквозь эпизод нуарного фильма, снятого так, чтобы передать сновидческое ощущение. Что-то, поставленное Майклом Кёртисом или Фрицем Лангом. Может быть, Джоном Хьюстоном. Лужицы света под уличными фонарями — как жёсткий прожекторный свет, которым «жарят» подозреваемых в сумрачных комнатах для допросов. Перетекающий туман внушал, что реальность текуча, что ничто не то, чем кажется, что его мотивы скрыты даже от него самого. И ночь — всегда ночь за пределами света фонарей, за туманом. Ночь отзывалась в нём какой-то темнотой, которая привела его сюда с намерениями, — и, что странно, эти намерения открывались ему лишь ход за ходом, словно он всего лишь шахматная фигура без собственной цели, пешка, оживлённая стратегией какого-то неизвестного игрока.

Когда они с Тануджей подошли к парадной двери, он уже почти нажал на звонок, но затем понял, что им незачем объявлять о своём приходе. Из кармана пальто он вынул ключ. Растерянный, он уставился на него в мягком свете лампы над крыльцом. Ключ лежал на его ладони так, будто был туда наколдован. Потом он пробормотал:

— Насильник дал мне его вчера ночью, — хотя эти слова не избавили его от растерянности.

Он повернулся к Танудже, и её взгляд поднялся от ключа к его глазам.

— Что ты сказал, чотти бхай ? — спросила она, поднимая руку к правому уголку рта.

— Не знаю. Может… ничего, — сказал он. — Ничего такого, что бы что-то значило.

— Ничего, — согласилась она.

Следующий ход: он вставил латунный ключ в скважину засова, и замок подался. А потом следующий: он толкнул дверь и распахнул её.

Тануджа переступила порог, и Санджай пошёл за ней в прихожую с полом из золотистого мрамора, бледно-персиковыми стенами и современной люстрой, с которой свисали канаты подсвеченных кристаллов, каскадом — как дреды.

Он тихо закрыл дверь, убрал ключ и огляделся: по обе стороны стояли парные антикварные буфеты в стиле шинуазри, и на каждом — хрустальная чаша из резного стекла со свежими белыми розами.

— У Мауси Ашимы всегда был изысканный вкус, — сказала Тануджа.