Эстетика второй меньшей работы, висящей возле «Бездны святого Себастьяна», наводит на мысль, что даже сам Беккенбауэр, создавая эту обезьянью мазню, понимал, что в первой обезьяньей мазне зашел слишком далеко с передачей отвратительного, поэтому вторая картина получилась чуть более сдержанной и спокойной, в отличие от первой, где слишком много вольностей и неудачных экспериментов. Несмотря на то что Шмидт для себя выбрал первую из двух меньших работ, мы оба разделяли нелюбовь к ним. Хотя в мире искусства нас почитали за открытие графа Хуго Беккенбауэра, мы — Шмидт и я — в своих лекциях высказывались с почти патологическим негодованием по отношению к обезьяньей мазне, ведь все, к чему мы стремились, — это к тому, чтобы поговорить о «Бездне святого Себастьяна». В те годы я навещал Шмидта в Австрии, Шмидт навещал меня в Соединенных Штатах, хотя и называл их нелепым толстым младенцем с недоразвитыми мозгами. Шмидт познакомился вначале с моей первой женой, которую презирал, затем с моей второй женой, которую не только презирал, но еще и ненавидел. На обедах и приемах он нападал и на первую, и на вторую, на их высказывания об искусстве и арт-критике и был готов спорить с ними часы напролет. Однако моя вторая жена была отлично подготовлена к этим нападкам, поскольку не только хорошо разбиралась в искусстве и арт-критике, но и сама была критиком и ученым, я наблюдал, как Шмидт, подкручивая усы, насмехается над моей второй женой и ее художественным вкусом и утверждает, что все современное искусство — мусор, а она, моя вторая жена, занимается экспертизой мусора. Она же только смеялась пронзительно и звонко, я находил ее смех очень приятным, но Шмидта он наверняка раздражал, ведь он не привык к тому, чтобы над ним смеялись — ни в Европе, ни тем более в Соединенных Штатах. Однажды вечером в Белграде после симпозиума о дилемме эстетики, или о суете мистики, или о личинах абстракционизма, я уже и не помню заглавной темы, мы втроем ужинали в каком-то мрачном ресторанчике, и Шмидт принялся рассуждать о том, насколько безразличен был граф Хуго Беккенбауэр к монархии вообще и королям в частности, что в те времена было невероятно прогрессивно для захолустного художника. И тут моя вторая жена начала смеяться. Шмидт поинтересовался, что в его словах так ее рассмешило, но она смеялась и смеялась, она хохотала до слез, вцепившись в край стола, не в силах успокоиться, Шмидт снова потребовал ответа, что же так, черт возьми, развеселило ее, и вот тут она совсем потеряла самообладание — уже подвывала от смеха, брызгая слезами, и не могла остановиться. Я сидел между ними и не понимал, как остановить ее, посетители оборачивались, а она, автор самой успешной биографии Пауля Клее, хохотала и хохотала, прижимая к глазам салфетку и не отвечая на вопрос Шмидта, мы же с ним не понимали, что с ней происходит. Шмидт едва выносил этот хохот. Уже позже, в отеле, я настойчиво потребовал объяснений, и тогда она воскликнула: «Да это же он! Он! Он! Он просто смешон! И чем серьезнее он хочет выглядеть, тем более смешон становится!» Где-то глубоко внутри я ощущал, что она сейчас говорит и обо мне, раз так отзывается о моем друге. Все восемь лет нашего брака я стоял на стороне Шмидта, превозносил Шмидта и верил, что искусство, которое мы со Шмидтом исследуем, гораздо более важное и возвышенное, чем даже искусство, которым увлечена она. В любом случае Шмидт не выносил, когда над ним смеялись, и потому в нашу следующую встречу сообщил, что моя вторая жена, по крайней мере в его глазах, совершенно мертва. В прежние времена я наверняка поспорил бы с ним, но сейчас мы с моей второй женой проходили курс семейной терапии, она чувствовала себя глубоко несчастной оттого, что я беспрестанно говорю о святом осле и конце света, и что наш брак трещит по швам, и что у меня нет никаких сил защищать ее.
Я отложил в ящик книгу о святом осле, которую писал тогда, и вместо этого взялся за «Ассамбляж», и, хотя мне не давала покоя мысль о том, что книга о святом осле почти закончена, что она ждет последних штрихов, я испугался и Шмидта, и его приспешников, их неизбежных нападок на меня и на самого святого осла после публикации. Это было и правда страшно, поскольку святой осел был моей любимой деталью в «Бездне святого Себастьяна», самой невинной и стойкой, и потому у меня не хватило бы мужества выносить нападки на него, на моего святого осла и на книгу о нем, разве недостаточно он страдал, спрашивал я себя вслух, сидя в своем кабинете, разве он не был свидетелем сожжения Иерусалима? Я бы мог вынести нападки на себя, но не на святого осла, говорил я, откладывая в ящик неоконченную книгу о нем и принимаясь за работу над «Ассамбляжем». Что же представляет собой арт-критик, который боится, спрашивал я? Что есть арт-критик, который идет на поводу у своих страхов и сомнений, подвергает цензуре и дезинфекции каждое слово, вместо того чтобы напрямую высказать свою мысль? И я бы ответил себе, что арт-критик, которым управляет страх, бессилен, он уже побежден, а значит, бесплоден, он может отложить ручку и повесить свой костюм в шкаф, потому что перестал быть искусствоведом и арт-критиком, а остался просто физической, человеческой оболочкой себя прежнего, так что, видимо, признался я вслух, по-прежнему сидя в своем кабинете, настало время положить ручку и повесить костюм критика в шкаф, потому что я уже не тот дерзкий, отважный авторитет, которым был еще не так давно, а критик, который боится критики, живет в страхе насмешек над ним и над книгой о святом осле, которую, не окончив, положил в дальний ящик.
Бранденштах — изящное здание в классическом стиле на Райхербергерштрассе в самом центре Кройцберга. Ничто в нем не указывало на то, что в его стенах умирал мой бывший лучший друг, мой бывший духовный наставник и мое бывшее доверенное лицо в истории искусства и арт-критике. «Боже», — сказал я вслух, это здание, Бранденштах, весьма старое и изящное, выглядит ровно так, как должно выглядеть здание, в котором, по моим представлениям, Шмидт всегда хотел принять смерть. Прежде чем вызвать такси, снова несколько раз перечитал его электронное письмо. Страницы помялись от того, что я постоянно их разворачивал и складывал обратно, подчеркивал какие-то места, пока летел в Берлин, каждое слово, отпечатанное на них, отпечаталось в моем сознании, и я с трудом мог представить, что яростный и язвительный Шмидт, приближающийся к бездне, помнит и по-прежнему ненавидит ту ужасную вещь, которую я когда-то сказал, а затем написал, и с годами его ненависть не уменьшилась, а его душу с прежней силой терзает вопрос, что же такое искусство и кому позволено решать, чем оно является или не является. Я прибыл в Бранденштах незадолго до полудня и попросил водителя подождать меня, выглядывая с заднего сиденья такси, чтобы понять, нет ли поблизости кого-то из учеников и последователей Шмидта, его сумасшедших левреток, которые могли прилететь из любой точки мира по одному его зову, чтобы только помочь делу вознесения Шмидта, поддержать его и тем самым оклеветать и опорочить меня. Я посмотрел через заднее стекло в поисках фанатов Шмидта, они ведь так любили поднимать шум вокруг меня, называли меня трусом, жуликом и врагом искусства. Я волновался, вдруг до них все же долетела весть о моем приезде в Берлин и намерении навестить Шмидта на его смертном одре, и хотя я был совершенно уверен, что довольно быстро обнаружу их присутствие хотя бы по усам, отпущенным в честь Шмидта, или по книгам Шмидта в их взволнованных руках («Августу в рапсодии» или «Запятнанному царству», первой и восьмой книгам Шмидта, хотя они с таким же успехом могли держать любую другую его книгу — вторую, четвертую, пятую, шестую), я часто видел этих прихлебателей в разных местах с разными книгами, в некоторых были даже мои предисловия, послесловия, комментарии и дополнения, однако первая и восьмая книги Шмидта оставались самыми успешными. Сам того не желая, я даже выучил имена самых ярых последователей Шмидта, не потому, что мне этого хотелось, а потому, что моя вторая жена любила читать вслух статьи о нашей со Шмидтом вражде и всякий раз звала меня в гостиную, чтобы зачитать особенно забавное оскорбление или навет, а в это время где-то фоном всегда звучал телевизор (очевидное пристрастие моей второй жены), поэтому я еще и слышал, как наши ученики — мои и Шмидта — спорят друг с другом, находясь по разные стороны баррикад на телевизионных ток-шоу или интервью. Поэтому я часто слышал голос Тристана Молино, Который был третьим по значимости после нас со Шмидтом исследователем Беккенбауэра. Молино, судя по всему, пригласили в качестве гостя на какое-то идиотское шоу про искусство, и он, конечно, так и не смог решить, на чьей он стороне. Он поддерживал то меня, то Шмидта, в зависимости от обстоятельств и времени, но зато читал морали, проповедовал и выражал глубочайшее разочарование нашей со Шмидтом размолвкой и последующей враждой, хотя, и я точно знал это, ничто другое на самом деле не делало его счастливее. Однажды моя вторая жена призналась, что это трансляции с конференций и симпозиумов, проходящих в Лиссабоне, правда, она не знала, что именно Португалия — родина самых пылких и преданных поклонников графа Хуго Беккенбауэра, в этой стране задолго до Испании и Польши стали почитать этого художника и его три сохранившиеся картины, причем настолько, что каждый год в октябре в честь них устраивали парад на крутых и извилистых улочках старого Лиссабона с детьми в костюмах змея, апостолов и даже святого осла, а вечером чернильное небо освещали фейерверки, везде играли духовые оркестры, а молодое вино лилось рекой. И это несмотря на то, что картины Беккенбауэра висят в Барселоне, в Национальном музее искусств Каталонии, в галерее Рудольфа. Португальцы так любят «Бездну святого Себастьяна» и две другие картины Беккенбауэра, что часто делают копии, дорогие и дешевые, а потом украшают ими свои гостиные не только в Лиссабоне, но и по всей стране. Ничего этого моя вторая жена не знала, как не знала и того, что именно благодаря Португалии к нам со Шмидтом пришла слава. Это была первая страна, которая отблагодарила нас за то, что мы вновь открыли «Бездну святого Себастьяна», и наши первые лекции, первые интервью и вообще первые шаги на мировой арене были сделаны здесь, в Португалии. В Лиссабоне. Мы со Шмидтом были тогда совсем молодыми, недавно окончившими колледж Раскина. Но ничего этого моя вторая жена не знала и даже не стремилась узнать, у нас с ней не было общей истории, ведь она смотрела в настоящее, а я — в прошлое. Вдобавок к терзаниям о том, публиковать ли мне «Ассамбляж» или нет, а если да, то до или после последней книги Шмидта, меня преследовала идея расставания со второй женой, точнее, устранения ее из моей крайне дорогой квартиры и всей моей жизни, потому что ее увлеченность телевизором, сплетнями и — особенно — учениками и последователями моими и Шмидта крайне раздражали меня и наносили серьезный вред моему психическому здоровью. Меня раздражало даже то, что она, моя вторая жена, тут ходит, разговаривает, даже дышит, я мечтал об одиночестве, постоянно повторяя про себя это слово, как мантру, шепча его и проговаривая вслух. Одиночество. Это слово как будто создавало для меня некую форму уединения. Одиночество, без тебя я погибну.
Прибыв в Берлин после паломничества в Верхнюю Баварию, где он поклонялся Черной Мадонне Альтеттингской, Клаус Фогель, молодой священник-иезуит, остановился на ночлег в пансионе на окраине города, пока в соборе, где он будет служить, велись последние приготовления. Все это тривиальное стечение обстоятельств нужно было, видимо, для того, чтобы Фогель встретился с Беккенбауэром, который в это время умирал от сифилиса, лежа за тонкой перегородкой. Граф умирал не то что от поздней, но от самой последней стадии сифилиса, еще более жуткой и неприглядной, чем та, от которой он страдал в Дюссельдорфе. Тело его, почти целиком парализованное и осыпанное гнойниками, сотрясала лихорадка, разум застили галлюцинации, только в них он мог видеть что-то, потому что окончательно ослеп больше года назад. И в этих галлюцинациях Беккенбауэр взывал к ангелам и призракам, умоляя их о смерти или хотя бы недолгой передышке. Совсем рядом с ним, отделенный тонкой перегородкой, лежал Клаус Фогель, чувствительный, богобоязненный, демонстрирующий абсолютную веру, совсем недавно принявший обет целомудрия и бедности; он лег спать только для того, чтобы проснуться, заслышав стоны и мольбы из-за тонкой перегородки. Позже он так и опишет эту сцену: «заслышав стоны и мольбы». По словам Фогеля, это были страстные мольбы о спасении. В холле в этот момент появился хозяин пансиона, крайне неприятный пузатый тип, который начал пинать дверь комнаты Беккенбауэра, хотя на самом деле эта дверь была его собственностью, однако поздняя ночь и алкоголь не дали ему возможности даже подумать об этом. Фогель успокоил толстяка, пообещав помочь страдальцу, и вошел в его комнату, хозяин же отправился куда-то наверх. Несколько десятилетий спустя, после долгой церковной карьеры в Европе и Индии, Фогель упоминал об этом в своих дневниках, которые писал в последнее десятилетие своей жизни, в предгорьях Химачал Прадеша, где он дал обет тишины, и которые были опубликованы уже после его кончины и назывались «Оправдание. В руках Господа». Здесь были описаны подробности смерти графа Хуго Беккенбауэра, о которых наконец узнали мы — я и Шмидт — и весь остальной мир.
В Бранденштахе все оказалось спокойным. Из окна с заднего сиденья такси я не увидел ни одного последователя Шмидта, поэтому вылез и подошел к подъезду. Швейцар уже ожидал меня — я позвонил ему еще утром, чтобы узнать, проснулся ли Шмидт и готов ли он принимать гостей. Шмидт жил на третьем этаже с тех самых пор, как продал венский дом своих родителей и покинул Австрию около десяти лет назад. Угрюмый пожилой швейцар в скучном сером костюме говорил по-английски с приятными немецкими интонациями. Я отказался от лифта и отправился на третий этаж по лестнице, стиснув зубы, не чувствуя ног, пораженный наступающим моментом. «Момент настал, — сказал я себе, — я в Берлине, в Бранденштахе, поднимаюсь по лестнице, я в нескольких шагах от встречи со Шмидтом, который лежит на смертном одре, и с каждым шагом, с каждой ступенькой я все ближе к нему. Интересно, что он скажет? Просто ли повторит то, что написал в своем электронном послании? Или захочет помириться со мной, стоя одной ногой на краю могилы? Будет он исполнен гнева или, наоборот, всепрощения, а может, будет сводить старые счеты?» На пороге квартиры Шмидта я остановился и прислушался, пытаясь различить хоть какие-то звуки с той стороны: дыхание, разговор, знакомые покашливания, что угодно. Но услышал только глухое гудение кондиционера или каких-то медицинских приборов.