Отчет экспертов, как и ожидалось, на сенсацию не тянул, Аверин перелистывал страницы. Обожженные полость рта, пищевод, желудок… Мгновенное падение артериального давления, болевой шок. Обильное кровотечение из поврежденных пищевода и желудка. Необратимые изменения тканей и органов. Полная закупорка проходимости пищевода. Хватила Анна Владимировна изрядно, уксусная кислота дошла до кишечника, вызвав мгновенный некроз. Всасывание эссенции в кровь, поражение почек — это уже неважно. Фигурантка все равно бы не выжила — в последнюю минуту жизни она просто не могла дышать, задыхалась, царапала пол ухоженными пальчиками… «Не понимаю, — на словах резюмировал эксперт Осипов, — почему она выбрала именно такой способ. Изощренно, словно сама себя наказывала. Лучше бы „Белизну“ приняла — хотя тоже, между нами, удовольствие среднее. По мне, так идеальный способ — надышаться угарным газом. Засыпаешь, какое-то время видишь приятные сны. У нее ведь есть гараж и машина? Или поехать на дачу, затопить печь, легким движением закрыть заслонку…»

— Без откровений, товарищ подполковник? — спросил Карский.

— Совершенно. — Павел покосился на часы. Обед уже прошел. А воз никуда не двигался. — Но это уже не имеет значения. Кажется, у нас крупная зацепка. Не хотелось бы сглазить, но на крючок идет крупная рыба. Помогли товарищи из Первого Главного управления. Это человек из американского консульства, который курировал Ильинского, Шатрову, а в данный момент курирует объект, выйти на который нам бы крайне не помешало. Это он причастен к вывозу Ильинского. Он стоит за ликвидацией Шатровой. Мы знаем его фамилию, надо лишь уточнить некоторые детали. Завтра начинаем плотную слежку, и она нас приведет в нужную точку.

— Серьезно? — удивился Кучевой. — Кто это, Павел Андреевич?

— Подождем до завтра, — уклонился от ответа Аверин. — С этими заморочками уже суеверным становлюсь. Будет день, будет и песня. Возможно, придется форсировать события — брать этого типа, допрашивать с применением спецсредств, и пусть эти гниды поют на весь мир свою надоевшую песню о кровавом КГБ… Так, мы с Марией Сергеевной остаток дня работаем по данному направлению, остальные… вам же есть чем заняться? Уже нашли человека, с которым встречалась Шатрова? Отработали ее контакты на службе и в свободное время? Работаем, товарищи, приближаем, как можем, день победы…

Сотрудники выходили из кабинета, озадаченно переглядывались. Закрылась дверь. Мария, склонив головку, с интересом наблюдала за начальником — как въедливый психолог за интересным клиентом. Павел открыл рот, чтобы высказать ценную мысль. Мария приложила палец к губам. Береженого, как говорится. У стен могут быть уши — даже в этом священном и неприкасаемом месте. Потом кивком подала знак: на выход, товарищ подполковник.

В последующие полчаса в кабинете поработали специалисты. Никаких клопов, жучков и прочих насекомых не нашли. Но должны были убедиться, что они отсутствуют. Состояние — мерзкое, словно сам кого-то предавал. Позвонил Карский, сообщил, что сидит в архиве и в отдел уже не вернется. Забежал ненадолго Костя Балабанюк, порылся в столе и убежал, поведав, что свидетели видели, как собеседник Шатровой садился в машину, но, хоть тресни, не запомнили ни марку, ни цвет. Почему современные девушки так технически безграмотны?

Перед окончанием рабочего дня позвонил Кучевой, передал горячий привет бездельникам, сидящим в управлении. У Шатровой имелся тайный воздыхатель. Предположительно, женатый чиновник из Министерства среднего машиностроения. Фигура засекреченная, но не исключено, что этот тип забежит на похороны, которые состоятся через пару дней. Можно понаблюдать. Тело из морга заберет троюродная «вода на киселе», которая завтра по такому случаю прилетит из Тюмени.

Заканчивался рабочий день. Поступали сообщения от наружки. Работали наиболее опытные, съевшие собаку на своем деле. Мария подсела ближе, пристроила на секретных документах стакан с чаем в подстаканнике. Глаза азартно поблескивали.

— Это Овчаренко, — отчитался сотрудник Седьмого управления. — Мой объект позвонил из таксофона из переулка вблизи площади трех вокзалов. Разговаривал минуты две. Перед этим вел себя нервно, кусал губы, озирался. Разговор продолжался минуты две. Объект покинул будку, заспешил к Ярославскому вокзалу. В его поведении проявлялась нервозность. За ним пошел Глушков, с ним поддерживаем связь по рации… Минуту подождите, товарищ подполковник, Глушков прорывается через эфир… — Овчаренко вернулся на линию через полминуты. — Вы здесь, товарищ подполковник? Хорошо. Обстановка следующая. Объект купил билет на пригородный поезд до Шаргина. Отправление электрички через двадцать минут. Сейчас он мнется под виадуком, о чем-то думает. До Шаргино ехать около часа. Там небольшой рабочий поселок, частный сектор, больше ничего нет. Вы, конечно, понимаете, что это может ничего не значить… И еще, если вам интересно, я слышал разговоры наших остальных людей — пасущих двух других. У них ничего не происходит. Один объект уже дома. Перед тем как зайти в подъезд, поговорил с соседкой — та выгуливала внучку. Другой объект забежал в гастроном, сейчас стоит в очереди за выброшенной колбасой…

Потрясающий советский новояз. «Выкинуть колбасу» и «выбросить колбасу» — диаметрально разные понятия.

— Мы будем в Шаргине через час с копейками, — Павел мельком глянул на часы. — Встанем в стороне от остановочной платформы. Постоянно находитесь на связи. Если он взял билет до Шаргина, то совсем необязательно, что выйдет именно там

Он опустил на рычаг телефонную трубку, медленно поднял голову. Мария таращилась на него во все глаза, забыла про свой чай.

— Овчаренко звонил, — тихо поведал Аверин. — Такие вот дела, Мария Сергеевна. Надо ехать в Шаргино.

— Вот черт… — Она шумно выдохнула. — Кто бы мог подумать… Подожди, а зачем ему ехать в такую даль? Можно было позвонить, предупредить, что он, собственно, и сделал…

— Не знаю, — покачал головой Аверин. — Видимо, требуется личная встреча. По коням, Мария Сергеевна? Тебя же бессмысленно отговаривать?

Несколько раз включали сирену, чтобы пробиться через заторы. Водитель Мухин — коренастый молчаливый малый — сноровисто вертел баранку дежурной «Волги». Пару раз ругнулся, когда непонятливые водители пытались проскочить перед носом. Бормотал: «Совсем народ страх потерял, ни в грош нас не ставит…» За Кольцевой стало легче, летели на всех парусах. Через двадцать километров ушли с шоссе, затряслись по «условно» асфальтовой дороге. Понервничали пару минут у переезда, но вроде успели, встали на окраине поселка за будкой местного «станционного смотрителя». Тут же оживилась система «Алтай».

— С прибытием, товарищ подполковник. Это Овчаренко. Вижу вас, стою за барачным строением, что слева от вас. Электричка ушла несколько минут назад — она сегодня шла по графику. Глушков сопровождал в вагоне фигуранта. Тот действительно вышел в Шаргине и сразу заспешил в поселок. Глушков его пасет. А я здесь, вас жду. Отключаюсь, товарищ подполковник, у меня вторая линия…

Овчаренко перезвонил через пару минут. Павел курил на улице и делал вид, что спокоен, как удав. Мария съежилась на заднем сиденье, смотрела волчонком.

— Липовая, 12, товарищ подполковник, — отчитался Овчаренко. — Это за мостиком. Место уединенное, окраина леса, какой-то прудик. Глушкову кажется, что в доме есть еще кто-то. Но это не точно. Я тоже выдвигаюсь, давайте рассредоточимся…

От волнения учащалось дыхание. Все это могло ничего не значить («Ложный вызов», — натужно пошутила Мария). Но он чувствовал, что это не просто так. Проезжая часть в поселке, похоже, никогда не пересыхала. Шли по аварийному дощатому тротуару, мимо покосившихся оград, гусей с утками, глухо рычащих собак. Час езды от столицы, а такая непроходимая глухомань. В Сибири, ей-богу, лучше! Мостик, заросли ивняка, прорезаемые тропкой. Овчаренко — жилистый, невысокий — догнал компанию, когда она покинула заросли. Из-за деревьев разглядывали дом — скромный, с синими наличниками на окнах. Крыльцо обвивал хмель, вокруг которого обильно вились летающие насекомые.

— Пойдемте, товарищи, только не забудьте пригнуться, — прошептал Овчаренко. — За кустами нас не заметят. Глушков где-то справа.

Внушительная компания подобралась — пятеро, включая Мухина. Люди перебегали вдоль заросшей крапивой ограды, уходили за угол. Второй сотрудник — того же возраста, комплекции, только лицо другое — стоял за развесистым деревом. Подал знак ладонью: садись.

— Товарищ подполковник, с обратной стороны, похоже, проселочная дорога. Понятия не имею, куда она ведет. Может вести в соседнюю деревню с выездом на большую трассу. Кто-то прибыл, машина стоит на той стороне, но ни хрена не видно сквозь все эти дебри. Могу туда пробраться, если не возражаете, гляну, что за машина.

Павел не успел отозваться. Глухо завелся двигатель, машина отъехала от дома. Там высились деревья, между ними и петляла дорога. Павел дернулся. Какого черта? Лезть через эти дебри — а какой смысл? Тот уже далеко.

Поморщился Глушков — надо же, какой конфуз.

— Не страшно, Павел Андреевич, — зашептала Мария. — Пусть валит на все четыре, мы все равно узнаем, кто это был. Лишь бы этот черт остался в доме. Пусть и вместе уехали — все равно его возьмем, не сегодня, так завтра, не отвертится… Что в планах, мужчины? Идем в дом? Или здесь посидим, пока он в обратную дорогу не намылится?

«А если не намылится — по причине того, что уехал со своим работодателем?» Аверин скрипнул зубами, двинулся к калитке, укрытой за цветущим вьюном. Пригибаться не было смысла. Преступник вряд ли вооружен. В личное время носить оружие запрещается. Даже в рабочее — далеко не всегда.

Он распахнул калитку, ступил на дорожку, мощенную бетонной плиткой. Участок какой-то странный — местами прополот, все остальное заросло полынью и крапивой. Домик смотрелся неважно, но, в принципе, домик как домик. Вся страна застроена такими избами. Он поднялся на крыльцо, по привычке ступая на цыпочках. Дверь не заперта, обозначилась щель. Подал знак замереть, прислушался. В доме кто-то был, поскольку скрипели половицы. Попался, который кусался! Он распахнул дверь, вошел широким шагом, вытягивая из кобуры ПМ. Зачем все это? До сих пор преследовало чувство, будто совершает что-то гадкое. Может, ошибка? Мужчина что-то перекладывал в сумочке с длинной лямкой. Она лежала на продавленном диване, он сидел рядом. Вскочил, услышав шум, застыл как изваяние.

— Добрый вечер, Константин, — поздоровался Аверин. — Не закончил еще свои дела?

Балабанюк смертельно побледнел, глаза округлились, став по полтиннику. Он не мог выйти из ступора, все случилось внезапно, стоял, как одинокий тополь, тщетно пытался улыбнуться.

— Товарищ подполковник, а вы здесь как… — парень закашлялся.

— Твоими молитвами, Константин. Давай рассказывай, что здесь делаешь? Товарищ-то твой вроде уехал, нет?

— Товарищ? Какой товарищ… — Глаза старлея затравленно метались. Вошла Мария, встала рядом с Авериным, пристально смотрела предателю в глаза. То, что им является Балабанюк, могли представить в последнюю очередь. Овчаренко подошел к раскрытому окну, выглянул наружу. Глушков отправился к задней двери — выяснять, что там с дорогой. «А ведь сообщник не в курсе, что мы накрыли Балабанюка, — подумал Аверин. — И это неплохо».

— Да что происходит, товарищ подполковник? — Константин, как зачарованный, смотрел на пистолет. — Это ошибка, товарищ подполковник, вы все неправильно поняли… Мы же вместе работаем, я никогда, я честный человек, вы же знаете… Мы с женой сняли в мае этот дом — ну, на лето, как дачу, чтобы приезжать на выходные, отдыхать от города… Это правда, хоть у кого спросите… Несколько раз приезжали, Настя тут что-то делала, траву дергала… Сегодня заехал, чтобы посмотреть, как тут дела…

— Ладно, не свисти. Перся в такую даль, чтобы посмотреть, как тут дела. Честный человек, говоришь, Константин? А предателем по совместительству устроился?

— Товарищ подполковник, вы что такое говорите… — Балабанюк неудержимо зеленел. Аверин подошел ближе — Константин попятился. Павел аккуратно взял с дивана сумочку, расстегнул молнию, извлек полиэтиленовый пакет, который недавно разворачивали. Снова развернул. Под пленкой находилась оберточная бумага, внутри — пачка 25-рублевых купюр. Довольно плотная. Он показал деньги присутствующим. Присвистнул Овчаренко. Глухо выругался здоровяк Мухин.

— Вот же сука…

— Сколько здесь, Константин? Тысяча с хвостиком? Неслабо так — чтобы поставить на ноги молодую семью. Не первые, поди? Признайся, где хранишь потом и кровью заработанную наличность?

— Настя знает? — глухо поинтересовалась Мария. — Что-то подсказывает, что нет. Девушка правильная, комсомолка, в библиотеке работает.

На Константина было страшно смотреть. Такая мука в перекошенном лице только перед расстрелом бывает. Он вдруг отпрыгнул в сторону, бросился к окну, оттолкнув Овчаренко! Что-то не позволило выстрелить. Овчаренко не ожидал, ударился плечом о стену, вскрикнул. Бросился Мухин, оказавшийся неподалеку, выбросил руку, чтобы схватить беглеца за шиворот, но тот увернулся, перевалился через низкий подоконник — и рухнул в заросли полыни! Вот только этого им сейчас и не хватало! Павел подбежал к окну. Нет, все нормально. Снаружи доносились зычные звуки ударов. Глушков оказался в том месте и в то время.

— Товарищ подполковник, это не вы потеряли? — прозвучал насмешливый голос.

Балабанюк стонал, стоя на коленях, одной рукой держался за живот, другой упирался в землю. Рядом мялся Глушков, удивленно поглядывал на свой кулак — мол, что это с ним? Может, не стоило? Может, и не стоило. Но что-то подсказывало обратное. Все происходящее казалось сном, лишенным рациональности. Константин приподнялся, глаза затравленно шныряли. И вдруг дернулся, прыгнул в крапиву! Глушков опять успел среагировать, бросился наперерез, провел подсечку. Балабанюк изобразил в воздухе тройной тулуп, повалился лицом в жгучие заросли. Он выл от страха и боли, давился слезами. Аверин перевалился через подоконник, галантно помог выбраться Марии. Та справилась бы и самостоятельно, но приняла помощь. В этот момент Балабанюк предпринял третью попытку сбежать — сделал кувырок в канаву, оттолкнулся пяткой, возомнив себя птицей! Глушков догнал его в три прыжка, повалил на землю, сам изрезался крапивой, да еще и получил пяткой в плечо. Он вскочил на колени, стал ожесточенно бить предателя по лицу — не вынесла душа! Балабанюк пытался сопротивляться, мотал головой, брызнула кровь из разбитой губы.

— Стоп, антракт! — воскликнул Павел. И Глушков застыл с занесенным кулаком.

— Виноват, товарищ подполковник, — проворчал он, вставая с колен. — Но была очевидная попытка к бегству. Я должен был реагировать.

— Ты среагировал, спасибо. Ты же не болтун, Глушков? Информация о случившемся — не для общего пользования. Ни коллегам, ни жене, ни брату со сватом — ни одной живой душе.

— Понимаю, товарищ подполковник, — кивнул сотрудник, потирая ушибленный кулак. — Я — могила. Думаете, впервые буду могилой?

— Это касается всех присутствующих, — Аверин смерил коллег строгим взглядом. Овчаренко и Мухин тоже вылезли наружу. О существовании дверей почему-то забыли. Коллеги кивали — не столь уж бестолковые, помнят, где работают.

— Слушай, командир, а что такое «гроб жизни»? — глухо спросила Мария, пихнув его локтем.

— В каком это смысле? — не понял Аверин.

— Ну говорят, когда божатся, — буду верен, дескать, по гроб жизни. Или обязан по гроб жизни. Что такое «гроб жизни»?

— Потрясающе, товарищ майор, — покачал головой Павел, — это все, что вас волнует в такой щекотливый момент?

— Да нет же, в такой момент меня многое волнует, — пробормотала Мария. — Но и это тоже…

Всем присутствующим было не по себе. Происходило то, что не должно происходить. Балабанюк утратил боевой пыл, стоял, пошатываясь, опустив руки. Кожа побелела, грязь на щеках смешалась со слезами. «Детский сад какой-то, — мелькнула мысль. — Он хоть отдает себе отчет, что натворил?.. Во что превращается некогда грозный Комитет?» Он подошел ближе. Балабанюк напрягся, страх заметался в глазах.

— Не бойся, Константин, бить не буду. Если сам, конечно, не попросишь. С кем встречался? Быстро говори! В глаза смотри!

Предатель затрясся, стрельнул заплаканными глазками.

— Его фамилия Харрингтон, товарищ подполковник… Юджин Харрингтон, сотрудник консульского отдела британского посольства… Он так представился… Показывал документы, вроде настоящие…

— Понятно. И деньги, на которые ты обменял Родину, вполне себе настоящие. Поправь меня, Константин, если я неправ. Ты сообщил этому джентльмену ложную информацию о том, что мы вышли на его след и он находится под наблюдением? А личная встреча потребовалась для передачи денег? Кабы не это, зачем тащиться в такую даль, на дачку, где ты все равно не живешь? Хватило бы звонка из телефона-автомата.

— Да, это так, — прошептал Балабанюк, опустив голову. — Там есть дорога, с нее можно подъехать к задворкам участка… Подождите, товарищ подполковник… — Балабанюк как-то напрягся, быстро глянул в глаза. — Почему вы говорите, что информация… ложная?

— Во-первых, Балабанюк, — назидательно сказал Аверин, — «товарища подполковника» для тебя больше нет. Учись выражаться правильно — «гражданин подполковник». Звучит похоже, но это две большие разницы. Во-вторых, ты так ничего и не понял? Обвели тебя вокруг пальца, Константин. А ты и клюнул, потому что опыта у тебя маловато и интуиции нет. Имелось предположение, что в группе крыса, вот и решили поиграть. Не знали мы никакого Харрингтона, но ты же восполнишь наши пробелы в знаниях?

Балабанюк окончательно сник, стал покрываться какой-то мучнистой «крупой». Досадно, вестимо.

— Ладно, Константин, успеем еще поговорить. Мухин, Овчаренко, дуйте за машинами — одна нога здесь, другая там. Не будем светиться в поселке. Константин, ты же не собираешься отягощать свою участь? Давай-ка, дружок, ложись на землю и сделай руки за голову. Мы хоть покурим спокойно.

Двое удалились. Мария переводила задумчивый взгляд с начальника на его бывшего подчиненного. Тот опустился на колени, лег на живот и пристроил дрожащие руки на затылке. Павел закурил — это было крайне необходимо. Дурной пример оказался заразителен, Глушков зашарил по карманам. Балабанюк сохранял неподвижность, только плечи и колени подрагивали. Павел посматривал на него с толикой недоверчивости — странно, он думал, что предатель другой человек…

Три часа спустя недоумение не притупилось, он смотрел сквозь поляризованное стекло. Помещения имели повышенную звукоизоляцию. Балабанюк сидел за столом в боксе для допросов, страдал от страха и безысходности. Мебель в помещении отсутствовала — только то, что нужно для продуктивных бесед. Задержанный был бледен, как отсыревшая штукатурка, постарел на десять лет. Он уже все понял, осознал, но еще не смирился. Как-то конвульсивно вздрагивал, ощупывал себя — может, сон? Синяк под глазом расплылся, занял половину лица. Несколько минут назад из помещения вышел генерал Зимин, проследовал мимо по коридору, в смежную комнату заходить не стал, спешил. Видно, назрела необходимость приложиться к бутылочке с коньяком. Чем еще успокоить нервы? В комнате с задержанным он провел не больше пяти минут. Почти не разговаривали. Григорий Александрович сверлил предателя колючими глазами, а тот ерзал и готов был провалиться сквозь землю.

Павел очнулся, оторвал взгляд от стекла. Майор Кучевой отвел глаза. Он был сегодня непривычно тих, словно чувствовал за собой вину. Угрюмо, исподлобья смотрел на начальника капитан Карский.

— Что? — не выдержал Павел.

— Ничего, — буркнул коллега. — Удивлен ты, товарищ подполковник. Мы все удивлены, но ты больше всех. Признайся, думал, это буду я? Да не отнекивайся, я же не дурак. Не хочешь мне признаться — так хоть себе признайся.

— Извини, — проворчал Аверин.

— А в самом деле, почему не Карский? — гнул свою линию капитан. — Чего мне обижаться? Первый подозреваемый, так сказать. В партии не состоит, даже в кандидаты не рвется, собрания и политинформации не посещает, в общественной жизни не участвует. И вообще аморальный тип — живет сам по себе, любит общаться с женщинами, поди разберись, что у него в голове. Зарплаты ведь на баб не хватит, а вдруг он еще на скачках заключает ставки, подпольный катран посещает, задолжал кому…

— Хватит! — повысил голос Аверин. — Сказал же, извини, был не прав. Перед строем извинения принести и покаяться? Все, сидите тут и слушайте, а я пойду, с нашим другом пообщаюсь. — Он резко поднялся, едва не опрокинув стул, забрал со стола папку и вышел, стараясь не смотреть людям в глаза. Четыре шага до соседней двери, вошел в бокс для допросов. Балабанюк вздрогнул, втянул голову в плечи. Павел сел напротив, развернул к себе абажур лампы, стал заполнять шапку протокола. Балабанюк заволновался, задышал неровно. Ранка в уголке губ давно зарубцевалась, некрасиво выпятилась.

— Товарищ подполковник… Прошу прощения, гра…

— Помолчите, задержанный, — бросил Аверин. — Еще наговоритесь, время будет.

Он начинал допрос вполне официально, с соблюдением формальностей, поставил в известность, что это предварительная беседа, далее Балабанюк будет общаться со специально назначенными следователями. Имя, фамилия, год рождения, место жительства, состав семьи… Потом надоело, бросил ручку, откинулся на спинку стула.

— Ну что, молодой да ранний, а ты быстро соориентировался в меняющемся мире, молодец… Отдаем, кстати, должное, Константин, тебя не раскусили, мог бы и дальше заниматься подрывной деятельностью, кабы не хитрость. Здесь ты, конечно, поспешил, принял непродуманное решение. Не хватает тебе сообразительности. Да что тут говорить…

— Павел Андреевич, это бес меня попутал, я не предатель… — пробормотал Балабанюк. — Вы же знаете меня…

— Конечно, Костик, ты просто решил подработать на МИ–6. Обычное дело, с кем не бывает, там такие же люди… Действительно, какой из тебя предатель? В государственные секреты не посвящен, с оборонкой не связан, планы партии и правительства тебе неизвестны. Единственное, что можешь, — посвящать наших врагов в наши ближайшие планы, докладывать об успехах или неудачах расследования, ставить в известность, на кого мы вышли или собираемся выйти. Ерунда, в общем. Но кто на что учился. Твоя «пустяшная» деятельность, Константин, стоила нам колоссального ущерба. Ты и сам понимаешь, не глупец же.

— Павел Андреевич, я не хотел… — Предатель снова вел себя как кисейная барышня. — Я, наверное, не отдавал отчет своим действиям, не вполне осознавал…

— Внес свой вклад в перестройку и ускорение, — кивнул Аверин. — Но как-то чересчур, согласен?

— Деньги были нужны… Настя всю плешь проела — мол, с твоей зарплатой скоро по миру пойдем… Мечтает о машине, о кооперативной квартире… Как, говорит, детей заводить будем, если живем где-то в Бабушкине у черта на рогах, маленькая комната в коммунальной квартире… Ясно дала понять, что если я не поднимусь на ноги, то просто уйдет от меня, найдет другого — состоятельного и обеспеченного…

— Настя во всем виновата, — хмыкнул Аверин. — Но что-то подсказывает, что это не она толкнула тебя на скользкую дорожку. И не знает она ни о чем. А узнает — в ужас придет и без вещей к маме убежит. Все живут, Константин, как-то выкручиваются, находят решение — в рамках действующего законодательства, разумеется. И только ты сообразил поступить радикально. Накопил на квартиру? Понимаешь теперь, что будет дальше? А с Настей что будет? Еще ведь придется доказать, что ты ее не посвящал в аспекты своей «подработки» — а то пойдет за пособничество и покрывательство.

— Да не знала Настюха ни о чем, клянусь, Павел Андреевич… — застонал Балабанюк. — Честное комсомольское, не знала… Не решился ей сказать… Просто денег стал давать больше — мол, нам теперь ежемесячные премии выплачивают — ну, чтобы подобрела…

— А основную сумму держал в заначке, — резюмировал Аверин. — В кооператив-то еще не вступил с первым взносом? Ладно, Балабанюк, хватит лирики. О своих деяниях во всех подробностях сообщишь следователю. Будешь что-то утаивать — только хуже сделаешь. У меня свои вопросы. Харрингтон уехал до того, как мы вошли к тебе на дачку. То есть он не в курсе, что тебя закрыли? Или мы что-то не знаем о вашей системе связи?

— Видимо, не в курсе, — сокрушенно вздохнул Константин. — Откуда ему знать? Я ведь сообщил, что под колпаком он, а не я… Мы не связываемся каждый день… Если ему что-то нужно, он может позвонить домой — в нашей коммуналке есть городской телефон. Если трубку снимаю не я, говорит, что беспокоят с работы — у него безупречный русский…

— Но вчера ты как-то его предупредил.

— Да, есть номер для связи, там отзывается какая-то женщина, выслушивает информацию, а затем передает ее Харрингтону — не имею представления, каким образом. Она сообщила, что имеет ко мне встречное сообщение. «Вагриус»… то есть Харрингтон, подъедет вечером на дачу…

— Диктуй. — Павел записал озвученный номер. Пусть другие разбираются по указанию Зимина, лично у него другие дела.

— Что знаешь о лаборатории, предположительно связанной с Институтом мозга?

— Ничего… Серьезно, Павел Андреевич, ничего не знаю, я правду говорю. С чего бы им посвящать меня в эти секреты?

— Каким образом избавились от Шатровой? Что не так с ее самоубийством?

— Павел Андреевич, поверьте, я об этом ничего не знаю…

— Но это ты сообщил Харрингтону о нашем интересе к Шатровой? Можешь не запираться, Константин, по глазам вижу, что это ты.

— Виноват, Павел Андреевич… — Арестант понурил повинную голову. Зачесался кулак, возникло острое желание закончить начатое Глушковым.

— И по Ильинскому ты, разумеется, сливал информацию — с самого первого дня сливал. Благодаря тебе нашим врагам и удалось вывезти его из страны. Нас победили в этом сражении, нанеся колоссальный урон. Ты хоть понимаешь это? Последствия придется расхлебывать много лет. И это по твоей милости, Константин.

Кровь отхлынула от лица, Балабанюк смертельно побледнел. Дошло, слава богу. Хоть будет понимать, за что ставят к стенке.

— А я еще стыдился, что подозреваю своих, — признался Павел. — Ненавидел себя за это. Как можно подозревать людей, с которыми работаешь плечо к плечу? И когда напали на нас, чтобы отбить Ильинского — только Карский вел себя ни рыба ни мясо. Ты же активничал налево и направо. Бросился с голыми руками на вооруженного преступника, потом палил вдогонку. Молодец. Но если вспомнить — ну пожертвовал животом. Больно, но проходяще. Эти люди ведь знали, что тебе не стоит причинять большого вреда? И палил ты по машине несерьезно — если попадал, то в бампер, что не причиняло серьезного вреда… Давай, Константин, краткими тезисами: как дошел до такой жизни?

Преступник каялся, и казалось, что делает это искренне. Забыл, что статья за измену Родине — не та, где применяется снисхождение. Константин действительно крупно проигрался на скачках! Дело было в отпуске, который у него выпал, как водится, в октябре. Ни на пляж сходить, ни на лыжах покататься. Настя получала копейки у себя в библиотеке, зарплата старшего лейтенанта госбезопасности тоже не блистала. Много денег уходило на больную маму Насти. Лучше бы он прикончил старушку, чем продал Родину! Нашептали добрые люди, как можно за полчаса утроить любую сумму. Мол, первым именно сегодня по щучьему велению придет жеребец Хорват. Эти люди были неплохие психологи, умели убеждать. Поставил все отпускные, проиграл. Первой пришла кобылка по имени Анфиса. «Психологи» пропали. Заливал беду в какой-то забегаловке на Беговой улице — в окрестностях Московского центрального ипподрома. Сам непьющий, но сегодня взял сто пятьдесят водки, тянул, боясь идти домой. Попытка заработать обернулась полным разгромом. Из тумана материализовался приветливый товарищ с кружкой пива — хорошо одетый, понятливый, компанейский. Слово за слово, выпили, разговорились. Этот тип тоже умел втираться в доверие. В голове уже шуршало от выпитого. Откуда ни возьмись, появились триста рублей в почтовом конверте. За что? Да ни за что, сочувствия ради. Есть еще двести, если товарищ выслушает. Ведь это хорошая сделка — получить деньжат только за то, чтобы послушать? Подумав, Константин согласился, выслушал. Услышанное решительно не понравилось, гневно отверг. Полез в карман, чтобы вернуть грязные деньги. «О нет, товарищ, возвращать не надо, — лучезарно улыбался незнакомец. — Вы меня выслушали, значит, заработали. Всего вам доброго». На всякий случай незнакомец оставил контактный номер, пожелал удачи, сообщил, что, если что, у него есть еще двести рублей за «просто послушать». Настя удивилась, когда он дома достал наличность, глаза заблестели. Премия вдогонку к отпускным? Вечер был отличный, ночь — еще лучше. Утром начался нервный зуд, достал бумажку с номером. Завербовать молодого сотрудника КГБ оказалось проще, чем снять проститутку на трассе! С этого и началось падение старшего лейтенанта госбезопасности. Хорошие деньги за казалось бы пустяковые сведения — кому это навредит? А может, и прав этот человек и он вносит посильную лепту в освобождение многострадального народа? Ведь правда, Гражданская война, Отечественная, люди гибли не просто миллионами — десятками миллионов! Разве стоят какие-то идеалы таких жертв? И голод был, и жестокие репрессии 30-х годов, фабриковались дела космополитов, врачей-убийц, бесконечных врагов Советской власти, которые неведомо откуда брались…

В подобных историях Аверина всегда удивляло одно. Ладно, Советский Союз не идеален. Было много темных и даже грязных страниц, угнетение человека государством, несправедливость, неустроенность, отсутствие всего, что можно представить, невозможность развернуться инициативному уму. Отцы-основатели не все продумали и не просчитали последствия, прежде чем идти на грандиозный эксперимент. Но с чего все эти наивные люди взяли, что на Западе все хорошо, безоблачно и их там ждут с распростертыми объятиями? Западные демократии — не такие уж демократии, если говорить о власти народа. Мир наживы и чистогана, звериный оскал империализма — не выдумка завистливых коммунистов. Устроенность, благополучие граждан — понятия относительные. Да, магазины ломятся, но и в СССР никто не голодает — давно прошли те времена. Знаменитый парадокс Советского Союза: в магазинах нет ничего, но в домах есть все. Те же спецслужбы, следящие за каждым шагом людей, применяющие незаконные методы и устраняющие неугодных. Ни в какой стране мира спецслужбы не блюдут закон, разве что номинально. Во главе угла всегда — пресловутая государственная безопасность, позволяющая творить любой беспредел. Конкретный человек никому не интересен. Он одинок в этом мире тотального благополучия, он никто. Человеку наобещают с три короба, выжмут из него все соки и вышвырнут на мусорку. Даже своих не всегда вытаскивают, что уж говорить о таких, как Балабанюк. Впечатлился, поди, как британцы вытаскивали своего Ильинского — используя фантазию, воображение и полное пренебрежение к советским законам. Думает, что и его так вытащат. Чушь, никому он не нужен. Потерян, да и хрен с ним. А Ильинский британским покровителям нужен, и в этом вся разница. Интересно посмотреть, в какой нищете будет прозябать на Западе господин Ильинский, когда его используют по полной. Или не будет прозябать — попадет под «случайную» машину, съест что-нибудь несъедобное вроде яда…

— Знаешь кого-то еще — из завербованных или иностранцев, занимающихся шпионажем?

Балабанюк в ужасе замотал головой. Разумеется, не знал. Информация не из тех, что расходятся в народе. Но мог что-то видеть, слышать, стать невольным свидетелем. Факт случайности в нелегкой шпионской жизни недооценивать нельзя.

— А ты подумай, Константин, время будет. Любая информация — даже та, что выглядит бесполезной. Ладно, в истории твоей вербовки нет ничего нового — нашли очередного дурачка. Мы с тобой еще поговорим. На чем, кстати, ездит Харрингтон?

— У него синий «Ситроен» — не новый, угловатый, чем-то на нашу «Волгу» похож… А еще он однажды приезжал на салатного цвета «Жигулях» третьей модели — на этой машине, в отличие от предыдущей, номера не дипломатические. Цифры не запоминающиеся — 743 или 473, не помню…

— Характерные приметы «Жигулей» имеются?

— Кто-то в зад ему недавно долбанулся, — вздохнул Константин. — Багажник повело. Не сильно, но заметно. Ерунда, в общем, повреждение, которое ни на что не влияет… Еще сетовал в шутку, что в нашей стране невозможно что-то отремонтировать, если нет блата. Теперь, мол, приходится к девушкам передом поворачиваться. Гаишники дважды останавливали, затылки жезлами чесали. Штрафовать иностранца, конечно, не стали, но убедительно рекомендовали починить машину.

— Благодарю, Константин, думаю, информация пригодится. Держи бумагу, ручку. — Павел выложил на стол несколько чистых листов. — И пиши сочинение на вольную тему — как ты поработал на британскую разведку. Только сочиняй поменьше. Попытайся вспомнить все, договорились? У тебя сутки, проведи их продуктивно. Кончится бумага или паста в ручке — зови конвоира. Ну бывай, не кашляй. Сейчас тебя отведут в камеру.

— Подождите, Павел Андреевич. — Балабанюк кусал губы, делал страдальческую мину. — Меня… расстреляют?

— Нет, Константин, государство тебя по головке погладит и выдаст кооперативную квартиру с «Волгой» последней модели. Вот какого черта ты у меня это спрашиваешь? Забыл, где работал? Не знаешь, чем чреваты подобные поступки? Ладно бы сам сдался, пришел с повинной — так и так. Но нет, вылавливать пришлось, тратя государственные время и деньги. Ты еще сбежать пытался, в драку бросился. Твоя вина, приятель, отягощается тем, что ты сотрудник органов, сам обязан защищать государственные секреты. Но все, знаешь ли, бывает, — решил он подсластить пилюлю. — Вдруг разжалобишь наш суд — например, искренним покаянием и продуктивным сотрудничеством со следствием? Так что пишите, Константин, пишите. — Он поднялся и вышел из комнаты, не глядя на сломленное существо.

Генерал Зимин был непривычно тих, смотрел на подчиненных с выражением: лучше бы вы дальше шли. Но что случилось, то случилось. Две новости, одна плохая, другая хорошая. С какой начать? Хорошая — крысу поймали. Плохая — что сами же ее вырастили и ввели в круг посвященных. Полвека назад за такие вещи расстреляли бы половину этажа, а вторую половину отправили бы кормить сибирских комаров. От убийственного разноса спасало, видимо, понимание того, что предателя проворонили не только подчиненные, но и он, генерал Зимин…

— Последствия не заставят себя ждать, товарищи офицеры, — мрачно объявил генерал, — и достанется в той или иной степени всем. Но закончить дело нам, надеюсь, дадут. Ладно, выявили крота — и хорошо. Благодарность объявлять не буду, но одобряю.

— Ее одобряйте, Григорий Александрович, — кивнул Павел на скромно помалкивающую Марию. — Идея операции исходила от майора Погодиной. Также она принимала непосредственное участие в ее реализации.

— Понятно, — прокряхтел Зимин. — Так и думал, что женщины однажды нас всех победят. Снова эта Погодина… Слушай, Аверин, — встрепенулся Зимин, — а давай дадим ей звание подполковника и назначим главой отдела? А тебе присвоим внеочередное звание — майор. Нет… капитан.

— Я не возражаю, Григорий Александрович, — скромно произнесла Мария.

— И даже я, — поддакнул Павел. — Но предлагаю рассмотреть эту революционную идею позднее — после того, как закончим дело и нас всех уволят по причине пребывания в наших рядах крота.

— Согласен, — кивнул Зимин. — Коней на переправе не меняют. Что по Харрингтону? С вашей легкой руки он осведомлен, что его пасут органы. Хотя ведь это неправда?

— Неправда, — подтвердил Аверин. — Это была наживка для крота. Мы даже имени такого не знали — Харрингтон.

— И как вы собрались его выслеживать? Он же носа из посольства не высунет. А если высунет, то исключительно ради невинной прогулки по Москве.

— Я вам больше скажу, товарищ генерал-лейтенант. Скоро он узнает, что мы взяли его агента, и насторожится еще больше. Но работа есть работа, и он должен ее выполнять. Думаю, он учитывал, что нам станет известно его имя, и уже что-то придумал. Искомая лаборатория существует, он с ней связан, и эта связь не должна прерываться, поскольку дело важное. На эту тему был завязан Ильинский, к ней имела отношение Шатрова. Наши противники приложили большие усилия, чтобы вытащить Ильинского. Хитроумно избавились от Шатровой, которая уже была у нас в руках. Неужели Харрингтона остановит то, что мы можем его пасти?

— Ну допустим. Что вам требуется?

— Как обычно. Ресурсы. И побольше. Люди, транспорт, средства связи. На Софийской набережной традиционно наши люди, и особо не скрываются, ведут наблюдение за посольством и его сотрудниками. Пока справляются — особых телодвижений не отмечено. Есть информация, что Харрингтон простыл — коварный русский ветер вдоль Москвы-реки. Кто его знает, может, и простыл. В посольскую лечебницу он точно обращался, и, по свидетельству Балабанюка, Харрингтон покашливал и жаловался на «проклятые рудники». Но надо быть всем наготове, люди должны дежурить и днем и ночью, при этом, по возможности, не вызывать подозрений.

— Это как? — не поняла Мария. — Притвориться пионерским отрядом? Прошу прощения, товарищ генерал-лейтенант…

— Ладно, карты вам в руки, — произнес Зимин. — Что-нибудь придумаете. Ступайте работать. Будут вам и люди, и машины, и высочайшее благословение…