Песня привязалась: «Конец простой, пришел тягач, и там был трос, и там был врач…» Ожидание не затянулось. Прибыл «РАФ» — теперь со своими. За ним еще один — белый и с характерной для медицины красной полосой. Непонятно, для кого вызвали медиков. Видимо, так положено. Женщина — врач скорой помощи — настойчиво спрашивала и переспрашивала, требуется ли кому-то медицинская помощь. Ведь тут такое творилось! Посмотрите, сколько стреляных гильз! Сотрудники устали повторять: помощь не требуется — даже если хорошо подумать. Если пуля попадает в тело, это, как правило, замечаешь. Даже Балабанюк, схлопотавший по животу, отказывался от осмотра.

Колесо к прибытию помощи худо-бедно заменили — могли бы этого и не делать. Всех участников событий и их транспортное средство доставили в Москву. Остаток дня подполковник Аверин писал объяснительные и участвовал в совещаниях с руководством. План «Перехват» ничего не дал. Среагировали быстро, но все же злоумышленники действовали быстрее, ушли проселочными дорогами и сгинули. В медицинское учреждение раненный в руку не обращался, возможно, у этой публики имелся прикормленный «лепила». Машину преступников все же нашли — со снятыми липовыми номерами и полностью выгоревшую. Преступники загнали ее на свалку под Балашихой и подожгли. Горело хорошо, заметно — но кого удивишь пожаром на свалке? Никаких отпечатков пальцев эксперты не обнаружили. Чего-то заслуживающего внимания — тем более. Машину, как оказалось, угнали в Подольском районе, поменяли номера. Каждый пятый подобный «РАФ» — серо-голубой и с белой полосой.

Все выглядело логично. Ильинского предупредили об опасности, он подал сигнал SOS, и за дело взялась спасательная команда. От него лишь требовалось добраться до Пешкова. По некой причине «спасателям» не хотелось вытаскивать его из самой Москвы. Так-то правильно — в столице плотность сотрудников КГБ на единицу площади значительно выше, чем в провинции. Куда его хотели доставить, пока оставалось загадкой. Сами иностранные друзья светиться не хотели. Но все это было из области предположений. Олег Анатольевич решительно отвергал инсинуации, настаивал на своей невиновности и требовал встречи со своим непосредственным начальником генералом Крыловым. Последний решил на всякий случай умыть руки. Нет в лексиконе профессионального разведчика понятия «полное доверие». Доверять можно только себе — и то с оговорками.

На следующий день Павел навестил супругу Ильинского, поставил в известность, что с ее мужем все в порядке, хотя и как сказать. Женщина была испугана. Олег Анатольевич вчера ушел по делам — так он выразился. Но допустил, что дела могут затянуться, тогда вернется через день-другой. Ссоры не было, и ни о какой даче речь не шла. На резонные вопросы, а как же Лондон, как же новое назначение, грядущий переезд в Туманный Альбион всем семейством, Ильинский засмеялся, уверил, что ничего не отменяется. Но смотрел при этом как-то грустно, поспешил уйти. А когда переступал порог, прятал глаза. Сердце тревожно ныло. Узнав, что ее супруг задержан, женщина чуть не упала в обморок. Она никогда не интересовалась работой мужа, зачем ей это нужно?

Следователи опрашивали членов группы Аверина: что они могли сказать о нападавших? Павлу самому было интересно. Да практически ничего! Головы полностью закрыты масками, только вырезаны отверстия для глаз и рта. Не чулки, что-то более плотное. Даже волос не видно. От тридцати до сорока, жилистые, спортивные, русский язык родной. Точно не уголовники — бывшие или действующие сотрудники силовых структур. И все. Впрочем, у одного глаза голубые, у другого — хрен его знает, то ли серые, то ли зеленые.

«Потрясающе, товарищи офицеры, — уныло хвалили следователи, — вы чертовски наблюдательны. Ладно, без претензий, понимаем, что вам могло быть не до этого».

Ильинского под конвоем доставили на ведомственную дачу под Серпуховом, где предоставили все условия: полная изоляция, строгий режим. Дачу круглосуточно охраняли люди в штатском, строго соблюдался режим секретности. Спецсредств пока не применяли, ограничивались беседами. Все, на что опирались следователи, — на информацию засекреченного агента в Вашингтоне. «Людмиле» можно было верить — он не подводил. Но допустимы ошибки, непонимание, пресловутый человеческий фактор. Еще было странное поведение фигуранта — оно усиливало подозрение, но уликой не являлось. С Ильинским работали люди, имеющие специальный допуск. Начинали почти по-дружески, стелили мягко. На агента «Людмилу», в принципе, разрешалось ссылаться. Это слово слышали многие, но только единицы знали, кто скрывается под псевдонимом. Лично Аверин не знал. Да и не рвался знать. Ежу понятно, что это довольно высокопоставленный агент ЦРУ. Возможно, из ФБР, но, скорее всего, первое.

Ильинский держался неплохо — провел работу над ошибками. Немного осунулся, глаза запали, но говорил спокойно, настаивал на своем. На одном из допросов по поручению генерала Зимина присутствовал Аверин. Ильинский сидел на стуле по другую сторону стола, мял предложенную сигарету. Павел пристроился у стены, Олег Анатольевич с безразличным видом покосился в его сторону. Следователь по фамилии Уткин задавал вопросы — его интересовал круг общения Ильинского в Лондоне. Случайные знакомые, посещал ли разного рода заведения?

— Да, посещал Королевский театр Ковент-Гарден, — с усмешкой ответил Ильинский. — Если он подходит под категорию «разного рода заведений». Это было пару месяцев назад, я запомнил, все же Ковент-Гарден. Ходил со своими коллегами из дипмиссии, в частности с Еленой Знаменской и Алексеем Чистяковым. Давали в тот вечер, представьте себе, «Евгения Онегина». Это опера Петра Чайковского, лирические сцены в трех действиях. Я, признаться, не ярый любитель подобного искусства, но опера была впечатляющей. Также посещал музей Виктории и Альберта, выставку авангардного искусства в Сохо. Разумеется, рестораны, как же без них? Допускаю, что не лучшие в Лондоне… Товарищ Уткин, к чему эти переливания из пустого в порожнее? Вам самому не смешно? Я не встречался с представителями британских спецслужб — в том контексте, который вы подразумеваете; не был ими завербован, никогда не передавал МИ–6 сведения секретного характера. Это, мягко говоря, не согласуется с моими принципами. И я безмерно огорчен и расстроен тем, что попал в эту историю. Это провокация, неужели не понимаете? Меня подставляют, выводят из игры, тем самым нанося ущерб Советскому Союзу. Я хочу знать, кто предоставил вам эти заведомо ложные сведения.

— Но вас могли объявить персоной нон грата, не так ли? — резонно допустил следователь. — Именно так поступали с вашими предшественниками. А с вами — нет, хотя прекрасно знали, что вы занимали должность советского резидента.

— По вашей логике, резидентуры в зарубежных странах быть не может вообще, — возразил Ильинский. — Всех высылают, никто не успевает поработать. Вы не ответили на вопрос, товарищ Уткин.

— Вы задаете вопросы, гражданин Ильинский? — удивился Уткин. — Информация засекречена, для меня, кстати, тоже. Источник заслуживает полного доверия. Признайтесь, Олег Анатольевич, как бы вы поступили на нашем месте? И не надо этих слов про «новый 37-й» и тому подобное. Давайте разбираться в этой непростой ситуации. После вашего задержания группа сотрудников подверглась нападению неизвестных, — следователь покосился на проступающий в полумраке силуэт подполковника, — которые явно собирались вас отбить. Не ликвидировать, заметьте, — они могли это сразу сделать.

— Да я клянусь, что не знаю, кто они такие… — Ильинский подался вперед и в этот момент был просто сама убедительность.

— Допускаю, что вы не знаете, кто они такие, — согласился следователь. — Вы также можете не знать, кто ими управлял. Вам это и не нужно. Вы допустили ошибку, вернувшись в страну, и ваши работодатели стремятся ее исправить, зная, что вы находитесь под наблюдением. Вас не бросают, Олег Анатольевич. Но вряд ли это связано с их благородной натурой. Скорее с той важностью, которую вы представляете. Скажите, каким образом вас собирались вывезти из страны?

— О господи, снова вы за старое… — Ильинский молитвенно уставился в потолок. — Я понятия не имею, что это было, и никуда не собирался бежать. Считаю, что меня подставляют, чтобы…

— Вывести из игры, это мы уже слышали. А также про грандиозную провокацию. Не совсем ясна ее цель, но ладно… Кто такая Шатрова, Олег Анатольевич?

— В смысле? — не понял Ильинский. Ни один мускул не дрогнул на его лице. С этой целью и задали вопрос — отследить реакцию. — О какой Шатровой вы сейчас говорите?

— Вы знаете несколько гражданок Шатровых?

— Боюсь, ни одной. — Ильинский недоуменно пожал плечами. Вполне возможно, что он готовился к этому вопросу. — Но вам ведь это не докажешь, верно? Анекдот вспоминается на фоне этого маразма, товарищ Уткин, — Ильинский невесело улыбнулся. — Хоронят Абрама. Процессия идет, венки, гроб несут. В гробу сидит такой грустный Абрам. Мимо идет его знакомый: «Абрам, что за фигня?» — «Да хоронят меня, не видишь, что ли?» — «Так ты же жив». — «Так им разве докажешь». Вот и у нас с вами то же самое, товарищ Уткин. Хоть из кожи вылези, а не докажешь. А все из-за одного поклепа. Так что там насчет гражданки Шатровой?

— То есть вы ее не знаете?

— Простите.

— Женщина, с которой вы вчера встречались в сквере недалеко от улицы Брянской. Вы беседовали минут десять. Я не очень вас смущу, если спрошу, кто она?

— Ах, это… — Ильинский и вправду выглядел смущенным. — Вы считаете, это связано с моим якобы двурушничеством? О мой бог, это совсем другое… Даже не знаю, как вам объяснить… — Арестант задумался. — Ладно. Я не всегда был примерным семьянином, есть страницы в биографии, которыми я не горжусь. Уверены, что стоит продолжать?

— Сделайте одолжение.

— Это дела давно минувших дней, знаете ли. Была драматичная история — еще в прошлой, так сказать, жизни. Мы расстались, я выбрал семью и примерное поведение. Ее звали Валентиной Яковлевой. Может, теперь и Шатрова — не знаю. Без понятия, как она узнала, что я в Москве. Позвонила на домашний телефон — представляете, какая наглость? Хорошо, что жена была в ванной. Настаивала на встрече, назвала это место недалеко от дома моей мамы, назвала время… Сказала, что если я не приду, то сильно пожалею. Угрожала, представьте себе. Я совместил эту встречу с поездкой к матери. При встрече выяснилось, что Валентина ничего не забыла, продолжает любить, хочет возобновления отношений… Это бред — решительный и бесповоротный. Как она узнала, что я в Москве? Говорит, крутилась в нашем районе, случайно меня увидела. И ведь номер запомнила… В общем, ничего интересного, товарищ Уткин. Жалобы на жизнь, признание в вечной любви. Я объяснил Валентине, что ей желательно пойти к черту, я скоро уезжаю. А если будет доставать мою семью — то сядет в тюрьму за терроризм. Надеюсь, она поняла. Когда я уходил, сидела злая и нахохленная.

— Где она живет? Как с ней связаться?

— Да откуда мне знать? — рассердился Ильинский. — Вообще ничего не хочу про нее знать. Намекнула, что после нашего расставания вышла замуж, чтобы все забыть, но долго замужем не пробыла. Так что сейчас у нее может быть совсем другая фамилия.

— Как удобно, — ухмыльнулся Уткин. — Полагаете, мы поверим в это вранье?

— Вы предвзяты, — вздохнул Ильинский. — Я не вру — как бы это ни выглядело. Существуй такая возможность, я бы вас с удовольствием свел.

Все это звучало не ахти. Некая любовница из прошлого без координат. Да и разговор, за которым подглядывал «топтун», был явно не из области встречи старых любовников. Ильинский сочинял уже на грани фола. Сообразил, что ту особу не взяли и даже не смогли за ней проследить. Но ее ведь найдут, не могут не найти, пусть на это и потребуется время.

— Хорошо, на эту тему мы еще поговорим, — пообещал следователь.

— Не хотелось бы, — кривая ухмылка перекосила бледное лицо. — Разговор на эту тему портит нервную систему. Но воля ваша.

А в остальном он держался достойно. Павел не стал ожидать окончания допроса, покинул помещение. Допросы продолжались. Менялись следователи, задавали каверзные вопросы, ловили на нестыковках. Становилось как-то не по себе, а верной ли дорогой идем, товарищи? История с «любовницей» вызывала вопросы, как и многое другое — та же поездка в Пешково, появление граждан в масках и с серьезными намерениями. Но это не относилось к уликам, тем паче неопровержимым. Все чаще теребил вопрос: а не взяли ли невиновного? «Информация из достоверных источников» — к сожалению, только слова. Она слагается из подслушанного, увиденного, каких-то документов — например, финансовой отчетности, случайно попавшей в руки; из докладов осведомителей, которые тоже не прочь поиграть в испорченный телефон. Специально подбрасывают дезу? Зачем? «Людмила» на свободе, работал без принуждения. Под колпаком, но еще не взят — распространяет специально подброшенные сведения? Тогда опять вопрос о важности фигуры Ильинского. Он не пытался сбежать, когда оперативники палили в убегающий «РАФ». До леса было рукой подать. И не факт, что поймали бы — человек сравнительно молодой, спортивный. Связался бы с британскими дипломатами — и ищи-свищи. Растерялся, впал в прострацию? Или знал, что серьезных улик против него нет?

…Ильинский просидел на даче без малого неделю. Сотрудники натужно шутили про «внеочередной отпуск», «безмятежную дачную жизнь». Между допросами Ильинского выводили на прогулки, снабжали газетами, разрешали смотреть телевизор. Дело заходило в тупик. Попутное зондирование почвы на предмет гражданки Шатровой тоже сенсаций не приносило. Закрытых предприятий и учреждений только в Москве и Подмосковье насчитывалось под тысячу. Тринадцать сотрудниц с фамилией Шатрова — чертова дюжина. Разрабатывать каждую — нужны ресурсы.

Генерал-лейтенант Зимин в глубокой задумчивости расхаживал по кабинету. Небрежно кивнул на стул: падай.

— Ну что тебе сказать про Сахалин, Аверин? Скоро все туда отправимся. Похоже, мы сидим в большой луже. Удружил нам наш американский друг… Два дня назад Ильинского подвергли испытанию на полиграфе. Что бы ни говорили про эту штуку, а она работает. Обмануть можно, но требуется подготовка. Ильинский успешно прошел испытание, лжи не выявили. Если верить этой штуке, он чист, как бриллиант, представляешь?

— Плохо, — покачал головой Аверин.

— Как сказать, — хмыкнул генерал. — Человек, которому вменяли измену, оказался не предателем. Разве это плохо?

— Согласен, отличная новость, — вздохнул Аверин. — И что нам теперь делать с этой радостью? Как такое вообще могло произойти?

— Я не договорил, — поморщился Зимин. — Это не афишируется, и следователям об этом ничего неизвестно, но к Ильинскому, похоже, применили психотропный препарат. Сыворотку правды, иначе говоря.

— Очаровательно, — покачал головой Аверин. — Надеюсь, не перестарались. Позвольте предположить, Григорий Александрович, — все у вас на лице. Допрос с применением спецсредств ничего не дал?

— Он много чего наговорил, — фыркнул Зимин. — О семейной жизни, об отношении к начальству, которое его, паршивца, взрастило и выписало путевку в большую жизнь. О том, что допускал в работе ошибки и при этом переводил стрелки на своих коллег, за что ему крайне стыдно. А еще он спал с женой своего коллеги по дипломатической миссии, но этот роман остался в прошлом, а также со спецагентом британского правительства Анной-Розмари Кунц, которая пыталась выудить у него информацию, а в итоге вышло наоборот и ценные сведения ушли в Москву.

— Чего не сделаешь ради блага Отчизны, — хмыкнул Павел. — Это не преступление.

— И даже наоборот, проявил инициативу, сориентировался в трудной обстановке, м-да уж… В общем, узнали много интересного, но не для печати, так сказать. В сотрудничестве с МИ–6 Ильинский не признался даже под воздействием препаратов. Умельцы есть, обманывают даже под воздействием сыворотки, создают искусственные воспоминания, которыми придавливают истинные — ну словно втаптывают их в землю или в глубину сознания… Но, насколько известно, Ильинский специальную подготовку не проходил, хотя сведения об этом могут быть и засекречены. Он не признался ни в чем, что могло бы подтвердить его измену. И это удар ниже пояса… Да, настоящий советский человек, предан делу партии, но возникает вопрос: можем ли мы доверять нашим завербованным агентам, которым на удержание штанов выплачиваем огромные суммы? Где в этом мире правда?

— Минуточку, Григорий Александрович, — встрепенулся Павел, — прошу прощения, что перебиваю. Лично я продолжаю считать, что Ильинский виновен. Обманул полиграф и выдержал испытание… спецсредствами — наши аплодисменты Олегу Анатольевичу. Значит, его подготовка оказалась лучше, чем предполагали. Я был свидетелем его странного поведения — до задержания, во время задержания. Человек вменяемый и адекватный не стал бы это делать без необходимости. Необъяснимые поступки — та же встреча с незнакомкой в сквере — его объяснения смешны, просто он не смог придумать ничего убедительнее. Объяснения по поездке в Пешково — просто дурь. А наша версия, объясняющая его поездку, — ровна и убедительна. Во время задержания он испытывал скорее испуг, чем праведное возмущение. Только потом взял себя в руки и стал действовать правильно. А эти добры молодцы на «РАФе»? Ильинский заявил, что его подставляют. Ничего себе подстава. Атаковать среди бела дня группу вооруженных сотрудников КГБ — да еще без численного преимущества. Стальные яйца надо иметь… извините. Подставляют не так. Была явная попытка его отбить и увезти в неизвестном направлении! Действовали нагло, просто подвела нелепая случайность…

— Имя которой — подполковник Аверин, — добродушно проворчал Зимин. — Твои люди рассказывали, как все произошло. Допрыгаешься когда-нибудь до пули, Аверин… Можешь не перечислять свои резоны, я тоже считаю, что в деле Ильинского много неясного. Но начальство иного мнения. И даже то начальство, — Зимин указал пальцем в потолок, явно намекая на того, кто чуть ниже бога. — Получен приказ прекратить допросы, принести глубочайшие извинения…

— Но, Григорий Александрович…

— Вот опять перебиваешь, не дослушав. Никто не говорит о прекращении расследования. Будем работать скрытно, в основном наблюдать. Форсируй работу по Шатровой. Расширить список учреждений, имеющих секретный характер работы. Не дает покоя информация о некой лаборатории… ну ты понял. Давно в своем отделе не был?

— Утром забегал. — Павел растерялся. — А что?

— Еще раз забеги, сюрприз тебя ожидает.

Больше всего на свете Аверин не любил сюрпризов. Впрочем, упомянутый был неплох. За рабочим столом сидела молодая женщина в строгом деловом облачении, просматривала бумаги. Подняла глаза, улыбнулась. Картинка была эффектной, радовала глаз. Волнистые волосы красиво обрамляли миловидное лицо.

— Наконец-то, — обрадовался Аверин. — Хоть будет кому работать. С возвращением, Мария Сергеевна, в нашу серую обитель. Удачно съездили… в отпуск? Целоваться будем?

— Отвечаю по порядку, — вздохнула женщина. — Поработать придется, а то у вас тут полное запустение. Распустили вы народ, Павел Андреевич и сами расслабились. В отпуск съездила хорошо, но мало. Целоваться не будем, много вас таких. От этой троицы еле отбилась — особенно от Карского.

— Так я же по-братски, Мария Сергеевна, — улыбался капитан. — От избытка родственных эмоций, так сказать. Вы две недели где-то шаро… в смысле, отсутствовали, знаете, как мы соскучились?

— Без вас и впрямь, Мария Сергеевна, работа не спорится, — поддержал Кучевой. — Котелок не варит, все из рук валится. Перед кем покрасоваться и умом блеснуть? Зато теперь рукава закатаем — и только успевай похвалы от начальства получать…

— А что не загорели, Мария Сергеевна? — не понял Балабанюк. — Вы были в тех широтах, где всегда ночь? А, догадываюсь, в южном полушарии ведь сейчас зима?

— Ладно, хватит острить. — Павел швырнул папку на стол. — Надеюсь, вы уже в курсе, Мария Сергеевна, наших скорбных дел. Называется «что такое не везет и как с этим бороться». Могу добавить немного информации от генерала Зимина — для усиления, так сказать, эффекта скорби…

Мария Погодина была загадочным персонажем. До перевода во 2-е Главное управление работала в ПГУ, специализировалась на североамериканском направлении. Почему перевелась, история темная. Аверин наводил справки — в Первом управлении девушку ценили, Мария подавала большие надежды. Часто выезжала в зарубежные командировки, окутанные тайной. Возможно, конфликт с начальством, который не сумели замять. А еще у Марии были больные родители, а сама она — единственный ребенок в семье. Начальство пошло навстречу, перевело на должность, подразумевающую ежедневные ночевки дома. У Маши была светлая голова, эрудиция и пытливый ум. Жалеть о ее переводе под крыло Аверина не приходилось. Очевидно, она что-то потеряла от служебных пертурбаций, но обрела спокойную жизнь. Скончался отец, бывший военный, — обострились привезенные с войны болячки. За отцом отошла в мир иной мать — вяло протекавшая онкология сделала рывок и за месяц погубила человека. Мария ходила вся черная. Но время лечило, пришла в себя, успокоилась. От родителей осталась квартира на Садовом кольце. Замужем Мария была только раз — до начала карьеры в ПГУ. Не понравилось, быстро отказалась от этого удовольствия. За последние полгода ее дважды командировали в распоряжение руководства ПГУ. Неправда, что нет незаменимых. Аверину это не нравилось, но попробуй возразить. Всякий раз Мария благополучно возвращалась. Куда моталась, лучше не спрашивать — не скажет. Но флер загадочности эти поездки окутывал. При этом обратно в ПГУ она уходить не собиралась, шутила, что хватает и таких «подработок»…

В деле Ильинского оставалась недосказанность. Его увозили с дачи полностью ослабевшим, Олег Анатольевич еле переставлял ноги, его поддерживали. Извинений не последовало, но из-под стражи человека освободили, оставив, впрочем, наблюдение за ним. Возвращение в Лондон отменялось, пообещали работу в Москве. Он, конечно же, догадывался о слежке. Впрочем, в первый день на свободе вряд ли много соображал. С дозировкой устроители допроса, похоже, перестарались. Олег Анатольевич мучительно долго приходил в чувство, отвратительно себя чувствовал, отказывался от еды. Его постоянно рвало. Врач после осмотра в ведомственной больнице распорядился выписать бесплатную путевку в санаторий на Рублево-Успенском шоссе — с усиленной терапией и ежедневными реабилитационными процедурами. Прямо с дачи туда и отправили. Ильинский уже узнавал окружающих, вяло улыбался, пытался шутить, бормотал, что не держит зла на коллег, они просто делали свою работу. Пациента поместили в отдельную палату для важных персон — как бы в качестве извинения за проделанную работу. Через полтора часа в санаторий на такси примчалась супруга Лидия, привезла вещи и продукты, попутно имела беседу с главврачом. О том, что с мужа сняты обвинения, ей, понятно, сообщили — и не было никакой причины не устраивать скандал. Она поставила на уши все заведение, кричала на ответственных лиц в белых халатах. Женщину насильно выпроводили, пригрозив в следующий раз не пустить. Сотрудники 7-го управления отрабатывали полученное задание. Один постоянно находился в здании, нервируя дежурных медсестер, другой обследовал окрестности, подмечая подозрительные нюансы. Тревожная группа, получив сигнал, могла добраться до санатория за несколько минут. Но все было чисто. И Ильинский не доставлял окружающим хлопот. До вечера медики провели несколько процедур по очистке от токсинов, ставили капельницу с витаминами.

Дома было серо, скучно. Из живых существ — только лимон на окне, и тот начинал сдавать. Душ, удаление пыли с видимых мест, холостяцкий ужин: все, что бог послал, на дне сковородки, а сверху — взбитые яйца. На всякий случай приготовил двойную порцию. Проверил — чай в наличии, кофе есть, а также жутко дефицитное какао и бутылка шампанского, приобретенная еще под Новый год и не выпитая. Последнее вряд ли понадобится. Он курил на балконе, уныло созерцая дорожку перед домом, через двадцать минут опять пошел курить, высматривал на дорожке кого-то или что-то. Слонялся по квартире, сожалея о бесцельно потраченном времени — сколько шпионов можно было переловить! Вздрогнул от звонка в дверь, открыл, не спрашивая. На пороге скромно переминалась Мария Погодина, поглядывала с лукавинкой. Уже другая — легкое платье, сумочка, тонкая ветровка, наброшенная на плечи. Поблескивали чистые волосы — им дали под вечер свободу, и они распались по плечам.

— Мария Сергеевна? — манерно удивился Аверин. — Вот так сюрприз. Проходите, прошу вас. Наверное, хотите поговорить о работе?

Она не спешила, пристально оглядывала квартиросъемщика. Покачала головой.

— Какой разительный контраст, Павел Андреевич. На работе — просто вершина элегантности. А дома… Вы сегодня надели свои парадные трико с пузырями?

— Я не был уверен, что вы придете, — отшутился Павел.

— Но тем не менее надели новую рубашку. Вы даже ярлычок не удосужились оторвать.

— И все же я надеялся, что вы придете, — нашелся Аверин — и рассердился: — Ты проходить будешь или мне дверь закрыть?

Мария засмеялась, переступила порог. Захлопнулась входная дверь. Как же он соскучился! Обнял ее, прижал к себе, стал целовать в приоткрывшийся рот. Мария сдавленно дышала, забросила руки ему за шею. Не осталось на лице нецелованных мест, начал заново. Хорошо становилось на душе, сладкая истома потекла по телу. Мария смеялась, блестели глаза в полумраке прихожей.

— Ну все, все, — он оторвался от женщины, перевел дыхание. — Проходи, будь как дома, а я штаны переодену — где-то были еще одни с ярлычком…

— Не стоит. Эти сними, и достаточно… — Она опять прильнула к нему. — Надеюсь, ты кровать не переставил?

Близость была ударной, до головокружения и звона в ушах. Кровать трещала и, казалось, рассыпалась. Смеялась Мария: точно соскучился. У нее было упругое тело со всеми положенными нюансами, шелковистая кожа… По завершении любовных утех он просто любил лежать рядом и смотреть на нее. Мария сначала смущалась, потом привыкла. Вот и сейчас: отстранился от нее, оперся на локоть и получал эстетическое удовольствие. Мария потянулась за одеялом, чтобы накинуть на себя, но передумала: смотри уж. Сердце еще не успокоилось, подозрительно взбрыкивало.

— На этом месте в кино обычно закуривают, — задумчиво вымолвил Аверин.

— ЭТОГО МЕСТА в кино не бывает, — возразила Мария, — Бывают лишь намеки на ЭТО МЕСТО. Лежат двое, одетые по самое горло, дышат, словно стометровку пробежали. Затем Евгений Матвеев или Олег Ефремов закуривают, и начинается постельное обсуждение производственных проблем. А если в нашем кино что-то пойдет не так, значит, страна изменилась.

— Кстати, насчет производственных проблем… — встрепенулся Аверин.

Мария засмеялась.

— Конечно, очень хочется обсудить. Аверин, ты несчастный продукт своей эпохи, дай хотя бы отдышаться… А надо покурить, так иди на балкон, или куда ты там ходишь. Не бойся, не сбегу.

Он придвинулся ближе, поцеловал, затем перешел к решительным действиям. Теперь уже не было жалко бесцельно потраченного времени.

— Аминь… — шептала Мария, приходя в сознание. — Или аллилуйя, я точно в этих вещах не разбираюсь… В общем, ты это сделал, товарищ подполковник, слава тебе и почет… Все, уходи, теперь тебе точно надо покурить. Халат мне выдай и ступай с богом…

Когда он вернулся с балкона, свою женщину в спальне не обнаружил. Она сидела за столом на кухне, доедала содержимое сковородки, мотала головой, когда локоны падали в яичницу. Павел заварил какао, разлил по чашкам.

— Ага, спасибо, — буркнула Маша. — Ты чрезвычайно мил. Останусь на ночь у тебя, не возражаешь? Ты же больше никого не ждешь? Но придется рано вставать, чтобы забежать домой, привести себя в порядок перед работой.

— Отлично, — обрадовался Аверин. — Поедем вместе и приведем тебя в порядок. Вблизи работы рассредоточимся, чтобы никто не догадался. Кстати, все догадываются. Ну, может, не все…

— Они могут подозревать что угодно. — Мария соскребла со сковородки остатки еды и облизнула вилку. — Их подозрения к делу не подошьешь. Главное, чтобы на работе у нас были чисто производственные отношения — без кокетливых взглядов, обжиманий в уголке. Негласным кодексом нашего учреждения такое почему-то не приветствуется. Можем погореть и огрести.

«Перевезти ее вещи в мою квартиру, видимо, не стоит предлагать», — уныло подумал Павел.

— Кстати, обязательно надо было лезть под пули? — сменила тему разговора Маша и уставилась с укором. — Мне кое-что рассказали… Это что же получается: если в кобуре есть наган, то он обязательно должен выстрелить? Ты знаешь, что многие наши сотрудники до пенсии ухитряются не применять оружие? Ни разу не стреляли — разве что на стрельбищах.

— Хорошо, буду на них равняться, — пообещал Аверин. — Но в той ситуации не было выбора. Наши парни, кстати, повели себя нормально. Валентин от души пострелял в молоко, Карский до последнего изображал соляной столб. Костя Балабанюк помахал кулаками после драки. Но в целом все было гармонично и на пользу делу. Жаль, тех отмороженных не задержали. Но все остались целы и Ильинского сберегли. Ты в курсе происходящего?

Мария со скромным видом кивнула. Из загадочной улыбки явствовало, что она даже больше чем в курсе. Павел не собирался спрашивать, где она была, впрочем, догадывался.

— Значит, у тебя должно быть мнение по поводу текущих событий.

— Конечно. — Она осторожно отпила из чашки, пристроила ее на блюдечке. — Это не просто мнение, Аверин, — это полное знание предмета.

— Ну-ка? — насторожился он.

— Ильинский предатель. Он продал свою страну и наносит своими действиями колоссальный вред. Я не могу это доказать, просто знаю.

— Но просто знать — этого мало, — подметил Павел. — С таким аргументом даже к Зимину не пойдешь. Я тоже подозреваю, что дело нечисто, но… Ильинский ведет себя грамотно. На первых порах был сбой, он пребывал в замешательстве, но исправился. Прошел испытание на полиграфе, выдержал «прививку» сыворотки правды, что, согласись, кое-что значит. Хорошо, допустим, он бесчувственный монстр. История с Пешковом, встреча с дамой в сквере на Брянской улице, тем более нападение товарищей в масках — в его интерпретации все выглядит как полный бред. Но теоретически ведь такое возможно? Допустим, кому-то понадобилось его подставить. Конкурент завелся. Смешно, но пусть. И даже мелкие детали играют ему на руку. Некая Валентина Яковлева звонила ему домой — как утверждает Ильинский, вытащила на встречу. На АТС подтверждают: в указанное время был звонок в квартиру, звонили из автомата…

— Эта женщина и звонила, — пожала плечами Мария. — Вытащила на встречу в парк. Держу пари, ты эту Валентину Яковлеву будешь искать до третьего пришествия. Их тысячи. А если вышла замуж? А если таковой вообще не существует? Ильинский уводит следствие в сторону, понятно же.

— Но испытание он тем не менее прошел. Теперь с подорванным здоровьем лежит в санатории. Восстановиться после психотропной дряни — задачка. Хорошо, что крыша не поехала. Приказ прекратить допросы пришел с самого верха, оспаривать бесполезно. Прикажут снять наблюдение — станет еще веселее. Мы не та контора, где игнорируют приказы. А наверху тоже люди, могут ошибаться. Ума не приложу, что можно сделать.

— Ничего, — пожала плечами Мария. — Как бы банально ни звучало, делай что должно, и будь что будет. Ильинский все-таки не в Лондоне, а в СССР, куда он в принципе денется? И вторая банальность: тайное всегда становится явным. Пусть и не сразу. — Мария маленькими глоточками допила какао, поставила чашку и с интересом воззрилась на коллегу. — Ну что, товарищ Аверин, обсудили в первом чтении производственные вопросы? Чем займемся? Не боишься, что наша кровать уже остыла и покрывается арктическим холодом?

Вопрос был интересный: куда денется Ильинский? Такая маленькая страна. «А нужно ли ему куда-то деваться?» — размышлял Аверин. Подождать, восстановить здоровье, устроиться на работу, предложенную руководством. Жить с семьей, воспитывать дочь. Подозрения сняты. Добывать информацию можно и в Советском Союзе — если подозрения оправданны. Кураторы на это пойдут. Со временем можно вернуться в Лондон, возглавить разведку в логове англосаксов… А если подозрения не снимут? Ильинский не дурак, понимает, что за ним установят наблюдение. А повторный арест в органах госбезопасности — увы, не редкость. Дай только повод. Это не то что расстреливать два раза уставы не велят. Можно получить и три года расстрела, и пять… Здоровьем Ильинского плотно занимались врачи. Пациент проходил процедуры, гулял в санаторном парке, читал «Роман-газеты», которых в местной библиотеке скопилось несметное количество. Это продолжалось два дня. Прибыли двое на черной «Волге», проследовали в палату, сгибаясь под тяжестью апельсинов и раскаяния. Люди не простые — где в июле добудешь апельсины? Беседа продолжалась около часа, затем товарищи покинули палату. Перед уходом усердно жали руку пациенту. Ильинский всех прощал, он все прекрасно понимал, на их месте он поступил бы точно так же…

На третий день состояние заметно улучшилось. Ильинский наматывал круги по скверу, попросил зажигалку у сотрудника, осуществляющего наблюдение. Какое-то время провел в кабинете главврача, воспользовался телефоном. После обеда на такси примчалась возбужденная жена. В здании санатория она провела минут пятнадцать. Машина с шашечками ждала. Вышли оба супруга. Процесс реабилитации, похоже, завершился. Разрешили долечиваться дома. Олег Анатольевич неплохо себя чувствовал, и все же супруга его поддерживала. Он вяло и как-то виновато улыбался. Семейная пара загрузилась в такси. Сотрудник «семерки» лихорадочно связывался с начальством, требовал инструкции. Ильинский не под арестом, следовал ответ, и волен поступать, как ему угодно, если в его действиях не прослеживается состав преступления. Кто же знал — содержится ли в его действиях состав преступления?! Не у самого же спрашивать. «Осуществляйте наблюдение», — приказало начальство. Ильинский вел себя спокойно, головой не вертел. Таксист привез семью домой на Кутузовский проспект. С ребенком сидела няня, она вскоре удалилась. Сотрудники заняли позиции, взяли под наблюдение черный ход. На всякий случай проверили, есть ли выход на чердак. Таковой отсутствовал, по крайней мере в этом подъезде. Далее последовали всенощные бдения. Парни не жаловались, сами выбрали такую работу. В одиннадцать утра к дому снова подъехал таксомотор, водитель вышел из машины, лениво курил. Ильинский выволок из подъезда чемодан, загрузил в багажник. Наружка напряглась, затрещал эфир. Ильинский с семейством уезжает в Ленинград, последовало разъяснение. С целью отдыха, туризма и чтобы отвлечься от случившегося. Поездка на пять дней с проживанием в гостинице. Начальство предупреждено и не возражает. Продолжать наблюдение. Вышли супруга с дочерью. Настроение у обеих было приподнятое. Жена улыбалась, девочка без умолку трещала и сияла. Семейство чинно расселось в такси и взяло курс на Ленинградский вокзал. В рядах тружеников наружного наблюдения царил раздрай. На внеплановую командировку не подписывались. Аверин, державший все нити дела Ильинского в руках, спешно связался с ленинградскими товарищами, с транспортным управлением Комитета. Начальство оперативно решило вопрос. Одно же дело делаем, товарищи! Билеты были заказаны, получить их в кассе не составило труда. Семейство только занимало купе, а сотрудники службы наблюдения уже были на месте. Ильинские путешествовали в вагоне СВ, в купе, кроме них, никого не было.

Аверин в кабинете испытывал дискомфорт, постоянно перехватывал задумчивый взгляд Марии. Словно что-то чувствовал. Сильно жалел — надо было самому мчаться, контролировать ситуацию на месте. Но что бы это дало? Вести скрытое наблюдение его не учили, да и Ильинский его знал. Но все протекало без сложностей. Поезд шел, из купе доносился беззаботный смех ребенка, разговаривали родители — нормальными голосами, без повышенных тонов. Для Лидии Сергеевны это был первый случай за десятилетие, когда она с мужем куда-то поехала! Ночь в поезде прошла без эксцессов, утром семейство выгрузилось на Московском вокзале. Гостиница «Пушкинская» находилась неподалеку, на Невском проспекте. Таксист доставил прямо к парадному крыльцу. Излишне говорить, что номер был забронирован. Аверин облегченно выдохнул, когда примчался на работу и первым делом связался с наружкой. Навыдумывал себе всяких ужасов…

В первый день после обеденного отдыха семейство чинно гуляло по Невскому проспекту, посетило гранитные берега Невы, Лебяжью канавку. Затем Летний сад, Марсово поле. Ужинали в дорогом кафе на главной городской артерии. Девчонка клевала носом, устало улыбалась Лидия Сергеевна. «Идиллия, черт ее побери, — ворчала, выслушав последние новости, Мария Погодина. — Аж зубы от скуки сводит…» На следующий день отдыхающие посетили Эрмитаж — как же без него? Блуждали по залам, пристраивались к тургруппам, имеющим экскурсовода. И в этот день устали как собаки. Приобщение к прекрасному — такой тяжелый труд. Вечером погуляли по проспекту и отправились спать. А местные товарищи опять всю ночь стерегли гостиничный коридор…

На третий день была поездка в Петергоф. Дворцы, сады, фонтаны. Эти люди точно издевались! Погода на редкость: солнце, жара, ни ветерка. Большую часть времени сидели в тени деревьев, ели мороженое. Вернулись в гостиницу на такси, завалились спать. За три дня Ильинский ни с кем не контактировал, во всяком случае явно. Но пересечения с гражданами были — горничные в гостинице, продавцы в магазинах, официантки. На канале Грибоедова сфотографировал пару пожилых иностранцев — те на ломаном русском попросили об услуге. Ильинский проявил любезность, выполнил просьбу. Подобных иностранцев в городе были тысячи. Пенсионеры с чувством благодарили, улыбались. Находящийся поблизости сотрудник никакого криминала не выявил.

Утром последнего дня была прогулка по каналам, посещение галереи искусств на набережной реки Фонтанки. Потом в кафе обсуждали дальнейшую программу.

«Сегодня — Русский музей, — настаивала Лидия Сергеевна. — Обязательно Русский музей. Завтра пережить поездку в Царское Село — и все, с чистой совестью возвращаться в Москву. Или не поедем в Царское Село, а просто отдохнем? Ты как, дорогой?»

«Солнце мое, ты изъясняешься загадками, — улыбался Ильинский. — Объясни, что значит „просто отдохнуть“? Нет, я настаиваю, мы просто обязаны посетить этот дворцово-парковый ансамбль».

Собственно, в Русском музее Ильинский и пропал. Сначала ничего не поняли. И жена с дочерью не поняли. Прошли несколько залов Михайловского дворца. Дочурка капризничала, но не сильно. Осмотрев работы художников XVIII века, Ильинские отправились в часть дворца, где были представлены скульптурные композиции. Посетителей было много — как и в любой день. Как ему удалось обмануть наружку? Значит, не просто предполагал, но и наблюдал за ней! В какой-то момент сотрудники обнаружили, что Ильинского нет, а домочадцы, ни о чем не переживая, переходят в другой зал. Значит, предупредил, что отлучится. Например, в туалет. Данное заведение находилось между залами, за ним и установили наблюдение. Объект не выходил. Человек при исполнении вошел внутрь. Ильинского там не было — ни в одной из кабинок! Окна были заперты, в помещении хорошо работала вентиляция. Получалось, что Ильинский сюда не заходил. Сотрудники бросились по залам. Кто-то обнаружил узкий проход в технические помещения — возможно, им и воспользовался Олег Анатольевич. Вызвали подкрепление. Жену и дочь нашли в соседнем зале, у самой известной скульптурной композиции дворцовой коллекции — императрицы Анны Иоанновны с арапчонком работы Бартоломео Растрелли. Лидия Сергеевна нетерпеливо поглядывала на часы, смотрела по сторонам и держала за руку дочь.

Сделали все возможное, чтобы не доставить неудобств посетителям музея. Но люди обращали внимание на нездоровую активность. Оцепить огромный дворец не было возможности. Прибывшие работники устремились к черному ходу. Рабочим, штукатурящим стену, показали фото. Двое пожали плечами, третий, самый молодой, вспомнил лицо. Мужчина спешил, прошел мимо несколько минут назад… Аверин в Москве покрывался холодным потом. Случилось то, чего боялись. Раздраженно фыркала Мария, помалкивали остальные. В Ленинграде свистали всех наверх (вернее, вниз), летели ориентировки. Аверин скрипел зубами, забыл про главное жизненное правило: хочешь сделать правильно — сделай сам! Оперативники шли волной, опрашивали граждан на тротуарах и остановках. Кто-то видел, как похожий товарищ садился в троллейбус…

Лидия Сергеевна смотрела с ужасом, как подходят люди с решительными лицами. Женщину трясло. Она действительно ни о чем не знала. Наивно думала, что все прошло, недоразумение разрешилось и мужу восстановили его доброе имя. Блестели слезы в глазах дочери — мелочь, а что-то понимала. Супруга бормотала, что это полная глупость, Олег Анатольевич вел себя самым естественным образом. Оживленно разговаривал, выбирали ресторан, куда пойдут после музея. Живо интересовался произведениями живописцев минувших эпох. Когда переходили в другой зал, бросил, что надо сбегать в «одно заведение», и пропал. Отвлекла негритянка, увешанная бусами — тоже пришла приобщиться к искусству. Леночка закричала: «Мама, смотри кто!» Лидия Сергеевна, чтобы не сгореть от стыда, заткнула девочке рот и все проглядела. Ясное дело, в какое «заведение» отправился муж. Ждали долго, начали переживать, что что-то случилось. Собственно, не ошиблись…

Членов поредевшего семейства доставили на Литейный проспект. Ильинского не нашли. Новости в режиме реального времени поступали в Москву. В отделе царило уныние.

— Ничего себе дела, — недоверчиво крутил головой Карский. — Жил себе, семья, планы, Ленинград — вдруг как корова языком слизала… У нас сосед так пропал, когда я маленький был. Мы в коммуналке жили. Гостей ждали, жена готовила что-то, сунула мужу ведро: мол, вынеси. Он и понес — в кедах, в трико, только фуфайку на плечи набросил. С тех пор его и не видели. Жена весь район оббегала, милиционеры прибыли, репы чесали. Так и не нашли мужика. Ни свидетелей, ни зацепок. Даже ведро помойное не нашли. Жена погоревала, а через три года снова замуж вышла…

Как у Жванецкого с его сомнительным юмором: «Сейчас он официантом в Лондоне, жалеет страшно…»

Оперативники в Ленинграде догнали пресловутый троллейбус. Опросили, кого успели. Вроде кто-то похожий вышел пару остановок назад. Район прочесывали, показывали фотографии предполагаемого преступника. Кто-то видел, как человек с похожей внешностью поймал частника. Номера машины, конечно, не запомнили.

И все. Хоть лбом об стенку бейся. Предположения все же имелись. Пусть примитивные, но в итоге оказались верны. Ильинский виновен в инкриминируемых ему деяниях, засек наблюдение, понял, что дожмут, и предпочел не ждать милостей от природы. Куда ему податься? Разумеется, за границу. Где ближайшая граница? Совсем рядом, за Выборгом. Вероятно, имелась договоренность — не зря же его принесло в Ленинград. А семьей беззастенчиво прикрылся. Тогда все реально плохо…

Провинившиеся местные товарищи подняли коллег в Выборге. Неслись ориентировки, работал телефакс. Целая колонна устремилась в сторону границы. На заправочной станции в нескольких километрах от пограничного КПП, нашли свидетеля — видел, как человек с приметами Ильинского садился в иномарку с дипломатическими номерами. Подробностей не сообщалось — марка машины, чьи номера. Простые советские граждане в этом вопросе не сильны. Подъезды к КПП в районе Выборга оцепили, люди в штатском нагрянули на границу. Примерно час назад проезжал темно-синий «Ситроен» с номерами диппредставительства Великобритании, сообщили пограничники. В машине находились двое солидных господ в костюмах и при галстуках. Документы проверили — да, сотрудники посольства. Почему поехали через финскую границу — дело их. Осматривать дипломатический транспорт запрещено — можно нарваться на крупный дипломатический скандал. Уж его раздуют, можно не сомневаться. Да и не было оснований осматривать машину. Это сейчас они есть, а час назад не было! Дипломаты были вежливы, покладисты, поулыбались и проехали. Ленинградские товарищи впадали в прострацию. Опоздали на час! Это был их промах, и ожидались суровые оргвыводы…