Мария в чем-то была права. Жалоб на действия органов госбезопасности не поступало. Угрозы доктора Краснова не стоили и выеденного яйца. Лаборатория продолжала трудиться — теперь под пристальным прицелом. Сотрудники вели себя смирно. Доктор Краснов ходил как в воду опущенный, набросился с криками на лаборантку, которая что-то сделала не так. Девушка сидела в скверике на задворках лабораторного корпуса, терла глаза кулачком, шмыгала носом. Досталось ни за что — доктор потерял какой-то отчет, затем нашел, а извиниться забыл, что было на него не похоже.

Поссорились Барбулис и Котляр, кто-то слышал, как они кричали друг на друга. Камнем преткновения стало некое устройство, которое забыли отладить. Потом они вместе курили на крыльце, сначала крысились друг на дружку, потом начали разговаривать, помирились. Продолжались допросы. На этот раз вызывали работников низшего звена — ассистентов, лаборантов. Слушок о некоем зловещем шпионе уже гулял среди коллектива. Вопросов о работе старались избегать. Интересовало мнение о коллегах, соблюдение режима секретности, степень допуска собеседника к засекреченным материалам. Никто из них, конечно, не имел полной картины проводимых работ в лаборатории, на чем они и настаивали. Начинались подковерные игры. Доктор Краснов уже не был безупречным ученым и руководителем. У человека возникали недостатки, на роль светила и «эталона мер и весов» Петр Аркадьевич уже не годился. То вздорный, то тиран, то просто бессовестный обманщик. И научные методы его, мягко говоря, спорные. И к некой аспирантке он пару лет назад проявлял отнюдь не рабочий интерес… Доставалось и двум другим подозреваемым. Они, конечно, люди не без талантов, но… Котляр не терпит конкурентов, выносит лишь Барбулиса — как неизбежное зло. Любого, имеющего оригинальное и интересное мнение, стремится задвинуть подальше. Котляр — только с виду компанейский и порядочный парень. Есть в нем червоточины — злопамятен, язвителен, может без проблем обидеть человека. Создавалось впечатление, что скоро эти люди начнут недвусмысленно топить своих коллег…

Обстановка вокруг лаборатории искусственно нагнеталась. В первой половине пятницы на связь по рации вышел Хлебников, сообщил, что в «опорный пункт» звонил лично генерал-лейтенант Зимин и выразил желание, чтобы подполковник Аверин прибыл с докладом к нему в кабинет. Очевидно, дошла волна. Это было так некстати! Сколько добрых дел сгубили никому не нужные совещания и отчеты! Но ослушаться он не мог, и без того натворил слишком много.

— Поезжай, Павел Андреевич, — разрешила Мария. — Раз надо, значит, надо. Будем считать, что это событие необратимой силы. А мы помолимся за тебя. Можешь вернуться утром, незачем нестись сюда в ночь глухую. Не волнуйся, с Хлебниковым спать не буду. Это шутка, Павел Андреевич, считай, ничего не говорила…

— Действительно, товарищ подполковник, поезжайте в Москву, — узнав последние новости, сказал Карский. — Может, что доброго оттуда привезете. Утром спокойно вернетесь, завтра суббота, вряд ли произойдет что-то экстраординарное. А Мария Сергеевна и без вас прекрасно ночку проведет. Вы правда думали, что мы ни о чем не догадывались? Да мы за вас, как за любимую команду, болеем…

Он катил по дороге, чертыхаясь сквозь зубы. Так вся зарплата на бензин уйдет! Хорошо было в 60-е годы. Бензин стоил пять копеек за литр. А теперь в нефтедобывающей стране цены стали диким образом расти. Куда КПСС смотрит? Топливо подорожало почти в шесть раз! Этим летом бензин А–76, которым заправлялись легковушки, стоил целых тридцать копеек, а это, как ни крути, двенадцать рублей за полный бак! Но какому начальству это интересно? Не нравится — поезжай на автобусе, но чтобы через час был на площади Дзержинского, в здании, которое представлять не надо!

Пришлось обождать — у генерала Зимина шло совещание. Злой как черт, Павел слонялся по ковровой дорожке под задумчивым взглядом дежурного офицера — бесцветной барышни с ломкими волосами. Потом Александр Григорьевич изволили отобедать, посидели полчаса в запертом кабинете, и лишь после этого секретарь высунулась в коридор и попросила войти.

— Извини, что пришлось подождать, — проворчал Зимин, воюя с отсыревшими папиросами «Север». Непосредственный начальник был эстет — курил только папиросы и только этой «исчезающей» марки. — Что там у тебя? Ты два дня не выходил на связь. Ладно, мы не гордые, можем и сами позвонить. Ведь где ты и где скромные мы…

— Работаем, Александр Григорьевич. Пока результатов нет, но мы на верном пути. Результаты будут, я уверен.

— Ничего себе, — присвистнул генерал. — Четыре дня твой отдел в полном составе прохлаждается где-то на краю географии, и нет никаких результатов. Вы что там, малину собираете? Мне уже дважды звонили из Минздрава — в их ведении Институт мозга, филиал которого вы безуспешно окучиваете.

— В их формальном ведении, товарищ генерал-лейтенант, — поправил Аверин. Значит, какие-то жалобы были. — Лаборатория «Кристалл» находится под контролем нашего Пятого управления. И если по совести, Александр Григорьевич, мы работаем с этим объектом меньше недели, а они годами не могли разглядеть там крота.

— Начинается, — поморщился Зимин. — Ты еще про бревно в глазу вспомни. Не суди прочих, а отвечай за свои действия. С другими будет кому разобраться. Я слушаю тебя — полный отчет, и без украшательства. А станешь бурчать — заставлю подать письменный рапорт.

Он слушал, недовольно щурился. Погрузился в задумчивость.

— Нашей вины в происходящем не вижу, товарищ генерал. Да, долго, взбаламутили людей, пощипали душевные струны тамошних ученых. Но считаю, что так и надо. Мы дожмем крота, обещаю.

— А вот виновен ты или нет — это позволь решать другим. Чем они там вообще занимаются?

— Управление мыслями и сознанием другого человека. Внушение на расстоянии.

— Чего? — протянул генерал.

— Вы не ослышались. Это не гипноз, нечто другое. Не поверите, но под это закладывается научная база, и на исследования выделяются немалые средства. Боюсь, у них есть результаты.

— Ты это сейчас серьезно? — Зимин недоверчиво покрутил головой.

— Не я, товарищ генерал. А уважаемые ученые, доценты с кандидатами. Не говорите, меня это и самого возмущает. Лучше бы их на картошку отправили — пусть бы делали хоть что-то полезное.

— Так, хватит глумиться, — рассердился генерал. — Давай полный расклад — все, что известно. И без твоих юмористических комментариев.

Он слушал внимательно, как-то с опаской, насупился.

— Да, я в курсе, — проворчал он. — Подобные исследования когда-то проводились. Либо все проваливалось, либо человека выжимали, как тряпку, потом оставалось только выбросить. Насколько помню, люди, которые этим занимаются, должны обладать… — Генерал задумался.

— Магнетизмом, — подсказал Аверин. — Психологическими навыками и умением подчинять своему влиянию других людей.

— Но ты же не хочешь сказать, что смерть Шатровой… — Генерал осекся.

Чуть не вырвалось, что «ход ваших мыслей, товарищ генерал, мне нравится». Ни черта ему не нравился ход этих мыслей!

— В мистику не играем, Александр Григорьевич. Но все это странно и наводит на размышления.

Начальству тоже было не по себе. Ретроградное мышление — спутник профессии, но что-то в глубине мозга подсказывало, что в жизни всегда есть место новому. Генерал требовал информации — ведь отсутствие последней и влечет за собой чертовщину. Но он не мог ничем помочь. Повторял уже пройденное. Зимин наконец отстал — ладно, иди работать и без победы не возвращайся. Вопросов осталось еще больше, чем было до этой «крайне важной» встречи.

Матерясь сквозь зубы, Павел покинул управление. Пока добрался до машины, проехал все кордоны, наступил вечер. Замечательно. Такое ощущение, что весь автотранспорт столицы выехал на дороги. Пятница, вечер, народ мотается по каким-то делам, сумасшедшие рвутся на дачи. Даровало государство на свою голову садоводам-любителям по четыре сотки земли! Откуда эта страсть у советского человека — ковыряться в глиноземе все часы драгоценного личного времени? Боятся, что опять случится голод? А у них в погребе огурчики, помидорчики…

Все шоссе на выездах из города в этот час были забиты. Он, как приличный, хотел вернуться в Красный Путь. Но лучше послушаться Марию — переночевать в Москве. До дома доехал без сложностей — заторы были в других местах. В квартире было душно, одиноко. Блуждал по комнатам, открывал форточки, полил заскучавший лимон. Есть в доме было нечего. Вернее, почти нечего — открыл холодильник, и через пару минут не осталось даже того, что было. Странно, образ Марии Погодиной блуждал вслед за ним, казалось, наступал на пятки и бурчал, как старая бабка. Он давно просек, что с этой женщиной хочется не только засыпать, но и просыпаться. И это не проходило, становилось острее и превращалось в проблему. Имелось единственное решение: одному из них уволиться из органов…

Чай с ромашкой (который в качестве шутки привезла Мария) подействовал расслабляюще. Павел уснул. Но в час ночи подбросил с кровати телефонный звонок! Ромашка уже не действовала, сердце тревожно застучало. Он сполз с кровати, не утруждаясь поиском тапок, побрел в прихожую. Прохрипел в трубку:

— Алло, вы охренели там?!

— Прошу прощения, что разбудил, Павел Андреевич, — голос был знакомый, но сразу не дошло. — Это Хлебников, экстренные новости.

— Что случилось, Олег Родионович? — Сон испарился. — Что-то с Машей?

— Нет, что вы, все в порядке. И с вашими коллегами тоже. Кстати, сейчас они тоже все не спят, находятся в нашем здании на Первомайской улице. Не до сна сегодня, Павел Андреевич. Примерно два часа назад пришел с повинной Петр Аркадьевич Краснов, признался в работе на МИ–6. Сейчас он в помещении для допросов, Мария Сергеевна и ваши парни завершают общение.

— Почему мне не сообщили?!

— Как видите, сообщаем, — абонент помедлил. — Вообще-то вам звонили — сразу, как это произошло. Вы не брали трубку — в душе были или еще где. Потом, извините, было не до вас. Куй железо, пока горячо, понимаете? Доктор Краснов признался во всех преступлениях. Вел себя странно, но повествовал здраво. Решение о проведении допроса, насколько знаю, принял майор Кучевой — и правильно сделал. Вы не волнуйтесь, Павел Андреевич, мы живем в двадцатом пока еще веке, используем последние достижения науки и техники. Есть аппаратура, работающая в формате VHS, весь допрос записали. Краснова отвели в камеру, сейчас он спит. Можете утром допросить его повторно.

— Хорошо, я понял, Олег Родионович, скоро буду.

Закон вселенской пакости никто не отменял. Именно сейчас, ни раньше, ни позже! Он судорожно стал одеваться, мечась по квартире, собирая какие-то вещи. Бензина едва хватило доехать до Красного Пути. Машина становилась какой-то прожорливой — и попробуй поменять ее в этой стране на что-то приличное! Городские улицы давно опустели, загородная трасса была пустынной. Гаишники остановили только раз, но отпустили после предъявления документа. На дорогу от дома ушло чуть больше часа — невероятный результат! Народ еще не ложился. У епархии Хлебникова на Первомайской улице царила нездоровая суета. Машины с включенными двигателями, карета скорой помощи. Люди мялись на крыльце под матовым плафоном. Екнуло сердце. Человек бросился чуть ли не под колеса — самоубийца хренов! Впрочем, самоубийцу в эту ночь звали отнюдь не майором Хлебниковым.

— Скверные новости, Павел Андреевич. Доктор Краснов повесился в камере…

Ну просто классика. Хоть вообще никуда не уезжай! Ком стоял в горле, когда он скатывался по лестнице. Освещенный коридор, несколько дверей — по инструкции полагалось иметь помещения для потенциальных задержанных. Но вряд ли в этом подвале часто появлялись арестанты. Одна из дверей была распахнута, у проема нервно курил Карский.

— Здравия желаю, товарищ подполковник… — на всякий случай решил он поздороваться по-уставному.

Правильно, что так решил, Павел готов был рвать и метать! В помещении, страдающем нехваткой кубатуры, находились Мария, майор Кучевой и пожилой субъект с чемоданчиком и в белом халате, наброшенном на плечи. Мария сокрушенно вздохнула вместо «здрасьте». Он тоже был рад ее видеть, но не в этой, черт возьми, обстановке! Тело не снимали, решили подождать начальника. Серое белье на нарах было скомкано, матрас сдвинут. С первого взгляда все стало понятно. Доктор Краснов подтащил табуретку под окно — оно было маленькое, под потолком, зарешеченное вертикальными прутьями, — забрался на табуретку. В качестве веревки использовал собственный ремень, зацепил его за прут, застегнул, вывернул пару раз, чтобы получилась петля. Ему приходилось тужиться, тянуться, вставать на цыпочки, чтобы просунуть в нее голову. Доктор справился. Табуретка из-под ног, возможно, выскочила раньше времени, но это не имело значения — все равно собирался это сделать. Умер не сразу, извивался, хватался за ремень, сдавивший горло, но обратного хода уже не было. Лицо распухло до неузнаваемости, глаза вылезли из орбит, пальцы рук скручены. Штаны без ремня сползли с бедер, висели, дополняя страшноватый «натюрморт».

— Что случилось, может кто-нибудь объяснить?

— После допроса доктора Краснова отвели в камеру, — глухо информировал в спину Хлебников. — Ничто не указывало, что он собирается это сделать. Был подавлен, опущен, но в своем уме. Дежурный сотрудник какое-то время наблюдал за ним. Арестант лег на нары, отвернулся к стене. Дышал размеренно, казалось, что заснул… Это вина дежурного, Павел Андреевич, не уследил, но согласитесь, не висеть же у него над душой всю ночь? Через полчаса опять заглянул, а тут такое…

— Почему у арестованного остался ремень? Вы в своем уме? Никаких ремней, шнурков — это же азы!..

— Да кто же знал, что ему так приспичит? — Майор скрипнул зубами. — Просто пожалели человека. Шнурки из ботинок он вытащил, начал ремень вытягивать — штаны и свалились… Давай за них хвататься, смотреть тошно… В общем, пожалели, разрешили оставить…

— Жалостливые вы наши, — процедил сквозь зубы Павел. — И что теперь прикажете делать со всем этим? Это точно самоубийство? — Он резко повернулся к человеку с чемоданчиком.

— Точно, — кивнул человек. — Странгуляционная борозда неровная, сплошной синяк. Вертелся в петле, долго не мог умереть. Ремень, собственно, не для этого. И на помощь позвать не мог. Но если уж так втемяшилось в голову… Я предварительно осмотрел тело. Ему никто не помогал — ни синяков, ни гематом. Сам залез и все сделал.

— Мы тоже осмотрелись, Павел Андреевич, — включилась в разговор Мария. — Следов посторонних в камере не обнаружено. Дежурный решительно заявляет, что сюда никто не заходил и сам он в этой постановке не участвовал. На первом этаже еще один дежурный. Он много курит… Для всех этих людей инцидент стал полной неожиданностью. Олег Родионович после отправки Краснова в камеру побежал домой — к жене и детям. Это на случай, если вам что-то интересное в голову придет. Домашние подтвердят, что вы были дома, Олег Родионович?

— Вы о чем сейчас? — насторожился Хлебников.

— Ну как же, подозреваются все…

— Прекращайте, Мария Сергеевна, — разозлился Аверин. — Могу вас всех обрадовать — будут соответствующие оргвыводы. Достанется и причастным, и непричастным. В том числе мне — за то, что доверился некомпетентным работникам. Заканчивайте тут, не забудьте все оформить. А вы, Олег Родионович, еще раз мне все расскажете и покажете…

Доктор Краснов пришел сдаваться около 11 вечера. Дежурный курил на крыльце, видел, как он подходит. Доктор был сломлен, шел тяжело, с опущенной головой. Сообщил надтреснутым голосом, что хочет сделать признание. Дежурный предложил посидеть, сам занялся обзвоном. Краснов не порывался сбежать, был покорным. Прибежали люди, задержанного доставили в камеру для допросов. Изображение на экране было бледным, дрожало. Но в целом картинку передавало. Мужчина сильно сутулился, опустил плечи, взгляд был тусклый, невыразительный. Он говорил с усилием, хрипел, часто откашливался.

— Я хочу сделать признание, — вещал доктор Краснов. — Последние два года я сотрудничал с английской разведкой, предоставлял ей информацию о своей текущей работе — а если конкретно, о проекте «Дельта»… На меня вышли во время отпуска, когда мы с женой отдыхали в Сочи… Потом связывались уже в Москве… Это были разные люди, но потом назначили постоянного куратора — Юджина Харрингтона. Я работал только с ним, имелся тайник недалеко в лесу, где я оставлял микропленки или скопированные материалы, а взамен получал деньги… Вернее, часть денег, другую часть переводили на сберкнижку в Госбанке, а еще, как уверял Юджин, мои деньги лежат в одном из лондонских банков — он регулярно оставлял копии банковских документов, которые я по прочтении сжигал… Несколько раз за все эти годы мы встречались в Москве, Харрингтон был любезен, уверял, что я сделал правильный выбор… Какая моя мотивация, вы спрашиваете? — Доктор криво усмехнулся. — Я люблю свою страну, но не люблю свое государство, которое за годы своего существования погубило миллионы человеческих жизней… Я не люблю этот гнилой строй, советскую систему в принципе… Вы уверены, что об этом сейчас уместно говорить? Меня недавно обыскивали на улице… — Доктор засмеялся каким-то дребезжащим смехом. — Видимо, искали микрокамеру… Нет, я не стал ее тогда выносить. Фотокамера лежит в моем столе — вместе с запасным комплектом микропленки. Нижний ящик, нужно лишь отогнуть фанерный уголок… Нет, я не боялся хранить аппаратуру на рабочем месте, никому бы не пришло в голову его обыскивать…

— Почему вы решили прийти с повинной? — доносился глуховатый голос Кучевого.

— Я просто устал… — Доктор обмяк, как спущенный воздушный шарик. — Вы не представляете, как смертельно я устал… Вечно бояться, притворяться… Куда-то пропал мой связник и куратор Харрингтон — он не выходит на связь, и я постоянно нервничаю… Органы уже здесь, ищут шпиона, у них есть круг подозреваемых, и я занимаю в нем почетное место… Еще день-два, и все кончится, я больше не могу выносить, это выше моих сил… Может быть, завтра я пожалею о том, что к вам пришел, но сегодня… В общем, что сделано, то сделано…

— У вас были сообщники в учреждении? — донесся голос Марии. — Кто-то из коллег, подчиненных, может быть, сотрудники службы безопасности?

— Что? — Доктор словно засыпал, стал моргать воспаленными глазами. Мария повторила вопрос. — Да что вы, конечно, нет… Технически это и не требовалось, все материалы я мог доставать сам, в этом не было ничего сложного. Боже упаси связываться с сотрудниками вашего ведомства… Мои помощники — Геннадий и Алексей — честные и порядочные люди, они понятия не имеют, чем я занимался… Послушайте, товарищи… у меня был трудный день, вряд ли я смогу сообщить вам что-то полезное. Мы не можем продолжить завтра? Очень хочется спать, язык просто не шевелится. Дайте мне волю — я бы лет до ста сейчас проспал…

Запись оборвалась, сотрудники сжалились над арестантом. Он действительно выглядел ужасно.

— Вот в самом деле, товарищ подполковник, — подал голос Карский. — Вы видели, на кого он был похож. Полностью выжат, с ног валился, словно неделю по пустыне шел. В таком состоянии люди падают, и потом их пушкой не поднимешь. Кто же знал, что он проснется и пойдет вешаться?

— Досадно, что шпион просочился у нас сквозь пальцы и теперь радуется на том свете, что оставил нас с носом, — глубокомысленно изрек Кучевой. — Но с другой стороны, товарищ подполковник, шпион выявлен и обезврежен — пусть даже сам себя обезвредил. Вредить нашей стране он больше не сможет. Не получилось сделать идеально. Но ведь сделано же?

Павел молчал, задумчиво гипнотизировал погасший экран, делая вид, что не замечает выразительный взгляд Марии.

— Не понимаю, что тебя смущает, — проворчал в трубку генерал Зимин. — Да, вы все сделали криво, но человек признался, никто его за язык не тянул. Добровольно пришел и признался. А добровольное признание, извини, — царица доказательств. Тем более все документально подтверждено, не так ли?

— Так точно, товарищ генерал.

— Так объясни, подполковник, в чем проблема? Ведь вы нашли на рабочем месте его фотокамеру?

— Нашли, товарищ генерал-лейтенант. Все, как он сказал: нижний ящик, под днищем. Аппаратура фирмы «Минокс», плюс чистая микропленка.

— Ну вот видишь. Считаешь, что Краснову фотокамеру подбросили?

— Да, — собравшись с духом, выдохнул Аверин. — Считаю. Аппаратура есть, но отпечатки пальцев Краснова на ней отсутствуют. Любые отпечатки отсутствуют. Вытер, а затем положил к себе в ящик? Нелогично. Но допустим. Краснов не похож на шпиона. Не тот типаж. Это увлеченный, одержимый своей работой человек. Таким не до шпионажа, и деньги для них не главное. Лишь бы хватало на проживание. Краснов на допросе говорил так, словно его принуждали это делать. Было в его голосе и поведении что-то… механическое, не знаю, как это выразить. Краснова не было в Москве в тот день, когда Шатрова встречалась в кафе с незнакомцем. И незнакомец, невзирая на камуфляж, меньше всего походил на Краснова… Хорошо, товарищ генерал, уговорили — это мог быть «левый» субъект, на которого мы еще не вышли. Опять же, допустим. Жалею, что не был на допросе, я задал бы Краснову вопрос о смерти Шатровой. Любопытно было бы выслушать ответ. Час назад я разговаривал с его вдовой. Наталья Ильинична в шоке, но поговорить удалось. Это вменяемая женщина — и, кстати, скромная, за дорогими шмотками не гонится. Обстановка в доме, мягко говоря, не блещет роскошью. Им этого не надо было, понимаете? Другие ценности у людей. Она не верит, что муж повесился — не мог. То, что он шпион, — отвергает категорически. Представьте себе доктора Паганеля. Или доктора Айболита, одержимого лечением зверюшек. Тянут на шпионов? Да это не шпионы, а полная катастрофа для западной разведки! Как с такими работать? Утром он был нормальным человеком, жаловался жене, что шляются по лаборатории «всякие» и мешают работать. Тему не развивал, супруга и не спрашивала. Позавтракал, чмокнул ее в щечку и побежал работать. А вот вечером вернулся поздно и совсем другим человеком. Вялый, обмякший, неразговорчивый, смотрел на Наталью Ильиничну словно не узнавал. От ужина отказался. В половине одиннадцатого, вместо того чтобы ложиться спать, вдруг куда-то засобирался, выдавил, что должен отлучиться по работе, и ушел. На нее практически не смотрел. Уж наверняка человек в своем уме поцеловал бы на прощание жену — и, между прочим, любимую.

— Хочешь сказать, он был не в своем уме? — проворчал Зимин.

— Да, Александр Григорьевич. Это к вопросу, тянули ли его за язык. Я считаю, что Краснова подставили, чтобы увести расследование с верного пути. Петр Аркадьевич подвергся мощному внушению, его сознание полностью блокировали, и кто-то взял управление человеком в свои руки. Когда Краснова после допроса доставили в камеру, он был никакой. Лежи и спи. Но нет, поднялся и пошел вешаться. То есть получил импульс в мозг.

— Аверин, ты серьезно? Это же бесовщина какая-то…

— Еще какая, товарищ генерал. Именно за исследованиями в области этой бесовщины так гоняются наши западные коллеги. Смерть Шатровой — ничего не напоминает? Кто в своем уме станет пить неразбавленный уксус? Вот и скажите, не изобрел ли наш покойник самое страшное в мире оружие, жертвой которого и стал?

Генерал-лейтенант размышлял довольно долго. Капали деньги за дорогую междугороднюю связь.

— Вот черт же тебя подери, Аверин… Чего хочешь-то?

— Времени, Александр Григорьевич. Понимаю, что все в радостном ожидании: преступник обезврежен, дело можно закрывать. Может, и так, я тоже имею право на ошибку. Но почти уверен, что настоящий преступник выходит сухим из воды. Это Барбулис или Котляр. Или оба. Надо продолжать, явственно дать им понять, что мы на подставу не повелись. Преступник не выдержит, намылится в бега. И тогда мы его возьмем.

— Хорошо, — неохотно вымолвил Зимин. — Даю тебе два дня.

— Четыре, товарищ генерал.

— Торговаться будем? — вспылил Зимин. — Ладно, три. И ни часом больше. И это самое, подполковник… — Зимин как-то смутился и замялся. — Чушь это, конечно, непроходимая. Мы научную фантастику зачем-то делаем былью. Но ты того… поосторожнее, что ли, с этими ребятами, в петлю по случаю не попади…

Продолжалась слежка за фигурантами, принимая порой назойливый, чуть ли не демонстративный характер. Новость о гибели Краснова в «застенках КГБ» разлетелась по городку — и выходной день не стал помехой. Новость ошарашила. А подлый слушок, что Петра Аркадьевича прибрали не просто так, лишь добавил масла в огонь. Люди перешептывались по кухням и садовым участкам. Тело усопшего отвезли в морг города Краснозаводска и сообщили вдове, что очень жаль, но в ближайшее время выдать тело для погребения не удастся — в связи со следственными действиями. Вскрытие показало, что ученый скончался от удушения. Других повреждений на теле не выявили. Места проживания Котляра и Барбулиса взяли под плотное наблюдение.

Утром в субботу они отправились к лаборатории — каждый своей дорогой. Оба озирались, выглядели растерянными. Сегодня не работали — сотрудникам просто донесли о случившемся. Возвращались по домам тоже порознь. Преступник догадывался, что его уловка не сработала — чекисты не поверили в виновность Краснова. Котляр заперся в доме, иногда выходил на крыльцо, курил, мог воочию лицезреть стоящую на другой стороне дороги машину. Сотрудники изнывали от безделья, играли в «города», в «морской бой». Они слышали, как Алексей в доме ругается с Ингой — их отношения оказались не такие уж трепетные. Шумно возмущалась девочка, выступала арбитром в споре. Барбулис тоже был на нервах, отшлепал непослушного сынишку, бегающего по саду. Ребенок ревел как белуга, возмущалась красавица-жена: что еще за новости?

В воскресенье Барбулис вышел на пешую прогулку, заглянул в продуктовый магазин. Наружка не дремала, человек с удостоверением стоял за ним в очереди и дышал в затылок. Барбулис извертелся. Он купил буханку хлеба и вернулся домой, демонстративно хлопнув калиткой. В этот же момент Алексей Котляр выехал на своем «Москвиче» за КПП. Задерживать его было не за что, свободы передвижений фигурантов не лишали. Подписку о невыезде также не стали брать. Машина сопровождения оторвалась от обочины и двинулась следом, чуть не прилипнув к объекту. Возможно, это была невинная поездка — в тот же Краснозаводск. Котляр выехал на шоссе — наружка демонстративно наступала на хвост. Котляра хватило метров на триста. Он прижался к обочине и замер в машине с включенным двигателем. Сотрудники немного проехали и тоже встали. Пару раз Котляр порывался выйти, отправиться за разъяснениями, но так и не решился. Он резко выжал газ, развернулся под носом громыхающего грузовика и покатил обратно. Когда он въехал на свою улицу, чекисты снова висели на хвосте. Алексей въехал на участок, закрыл ворота и мрачный, как туча, отправился в дом.

Выходные прошли крайне содержательно. Утром в понедельник сотрудников 4-го корпуса, пришедших на работу, ждала удивительная новость: корпус закрыт. У крыльца стояли машины Комитета госбезопасности, по зданию ходили люди в штатском. Желающих прорваться на работу разворачивали. В принципе, большинство не возражало против дополнительного выходного. Погода была отменная, припекало солнышко. Похоже, эти двое о чем-то сговорились.

— Не спите, Павел Андреевич? — поинтересовался по рации майор Хлебников.

— Ну что вы, Олег Родионович, как можно, — отозвался Павел.

— Тогда информация к размышлению. Барбулис вышел из дома. Одет необычно — болотные сапоги, брезентовые штаны, на плече свернутая штормовка. Еще рюкзачок, на плече спиннинг. Шагает решительно — в направлении дома Котляра. Задержать?

— За что? За то, что шагает решительно?

— Он подходит к дому Котляра… Открываются ворота, выезжает сам Котляр на «Москвиче». Его супруга взирает с крыльца весьма озадаченно, словно он забыл попрощаться. Останавливается, выходит из машины… Он тоже одет по-походному. На заднем сиденье виден чехол с удочками. Помогает товарищу загрузить его вещи в машину, оба садятся… На озера собрались, товарищ подполковник, рыбачить — не пропадать же внеплановому выходному. Во дают парни, их начальник совсем недавно умер…

— Так что теперь — не жить? — хмыкнул Павел. — Он им не брат, не отец, всего лишь наставник по научной линии. Ну умер. Там и помянут. Забыл, майор, что один из них его кончине и поспособствовал?

— Или оба.

— Или оба, — согласился Аверин. — Что, так и уезжают?

— Уезжают, — подтвердил Хлебников. — Наверняка на Черное озеро, наши все туда ездят. Я здешние места примерно знаю, хотя не такой фанат рыболовства… Точно не задерживаем?

— Зачем, если твои люди будут их вести? — Тревожный звоночек в голове все же прозвенел, но как-то неотчетливо.

Машина с подозреваемыми выехала из поселка, миновала КПП и повернула к озерам. Словно из ниоткуда материализовались темные «Жигули», двинулись следом. Колонна углублялась в дебри природы. Населенных пунктов севернее поселка не было, на многие километры тянулись смешанные леса. Здесь же находились озера, заросшие ивами и камышами. Дорога изобиловала ухабами, петляла. Звоночек усилился не сразу, но все же кошки заскребли. Не собрался ли кое-кто в бега? Хорошо бы одеться соответствующим образом, но во что? Через пару минут Павел с Марией сидели в машине у крыльца гостиницы. Спустились Кучевой с Карским, последний что-то дожевывал. Хлебников висел на рации, сообщал последние новости: фигуранты проехали места для купания, задерживаться не стали, начали углубляться в гущи. В данный момент они следовали вдоль берега Черного озера, огибая опасные буераки. Павел не терял время, вывел машину за пределы населенного пункта, повернул направо.

— Думаете, неспроста, товарищ подполковник? — осторожно поинтересовался Кучевой.

— Понятия не имею, что они задумали. Но лучше держаться рядом.

— Точно, — Мария заразительно зевнула, — лучше перебдеть, чем недобдеть.

— Я бы тоже сейчас порыбачил, — мечтательно сказал Карский. — На этих озерах, говорят, караси с лопату… А может, закроем их, товарищ подполковник, — и на отдыхаловку с удочками? Ушицу на костре сварганим, по соточке разольем…

Фигуранты остановились у крохотного заливчика, где расступалась растительность. Грудились камни, в воду вдавались мостки — вроде тех, на которых бабы в приснопамятные времена полоскали белье. Местечко использовалось местными рыболовами, но сегодня тут было тихо. В заводи плескалась рыба, плакучие ивы сползали к воде. Котляр поставил машину на обочине, оба вышли. Парни вполне мирно общались, Барбулис посмеивался над шуткой Котляра, но как-то натянуто. Облачились в штормовки, стали вытаскивать из легковушки свои принадлежности. Машина наружки не доехала до них, офицеры перебрались на бугорок, с которого все просматривалось. Несколько минут молодые ученые перекуривали, вели беседу. Котляр указывал на озеро, рисовал пальцем в воздухе витиеватую фигуру. Барбулис возражал, настаивал на своем, но не подрались, пришли к единому мнению. Удочки и спиннинги из чехлов не доставали, чего-то ждали. Котляр раскатал голенища резиновых сапог, вошел в воду, побрел в обход тальниковых зарослей. Через минуту он подогнал к заливчику лодку-плоскодонку со сложенными веслами. Плавсредство было стареньким, но добротным. Дальше все происходило как-то быстро — Котляр перебрался на борт, взял у товарища рюкзак, чехлы с удилищами. Барбулис оттолкнул посудину от берега, товарищ помог в нее забраться. Лодка качалась, но воду не зачерпнула. Заскрипели уключины — Котляр налег на весла. Лодка отдалялась.

Поначалу не осознали серьезности положения. Но докладывали постоянно. Подумаешь, проблема — ну встанут посреди озера, закинут удочки. Вернутся же. Когда к озеру подъехал Аверин, на берегу было людно. Три машины — «Москвич» Котляра, автомобиль наружного наблюдения и личная «Нива» Хлебникова. Майор глухо матерился сквозь зубы. При появлении Марии продолжил это делать, но мат сменила относительно литературная брань. Мялись молодые офицеры с виноватыми лицами — в летних рубашках, в вызывающих «дырчатых» туфлях. Лодку с рыбаками как корова языком слизала! Водная гладь была чиста, в кустах на дальнем берегу никто не просматривался.

— Эй, народ, вы спятили? — выкрикнул Аверин, выскакивая из машины. — Где фигуранты?

— На лодке ушли, товарищ подполковник, — оправдывался смуглый паренек. — Мы получили приказ их не останавливать, только следить. Не наше это дело — проводить задержание. Думали, доплывут до середины, встанут на прикол и будут рыбу удить. Смотрим, а они дальше плывут — на ту сторону. А там заросли у берега — просто кромешные, сами видите. Смотрим, а их уже и не видно… На чем за ними идти? Аки посуху? Кусты облазили — нет другой лодки. Одна была — на ней и ушли. Заранее, видать, припрятали…

— Хлебников, что за ерунда?! — рявкнул Аверин.

«Спокойно, Ипполит, спокойно, — выразительно вещали глаза Марии. — Чего ты тут разбушевался, как Фантомас?»

— Да все просто, — скрипнул зубами майор. — Здесь несколько озер причудливой конфигурации. Соединяются между собой протоками. Из одного в другое попасть элементарно — просто пройти на лодочке. Три озера, если не ошибаюсь — Черное, Кандык и Бабье. Отсюда не видно эту протоку — где-то там она, в зарослях…

— Майор, ты понимаешь, что нас поимели? — горячился Аверин. — Они не вернутся — один из них по крайней мере точно знает, что он не вернется. Понял, что нормальным путем не выбраться, мы везде. А выбираться надо, мы уже с хвоста не слезем, дожмем. И в виновность Краснова мы не больно-то поверили, зря он убил человека… Думай, Хлебников. Лодок нет, тачки — не амфибии. Эта гадина сгинет в лесу на той стороне, имеет все шансы добраться до дороги, а там — хана. Наверняка подготовился, имеет при себе деньги, документы. Осталась какая-то связь, мир не уперся в Харрингтона, дозвонится до кураторов, и те его вытащат, где бы он ни находился, и все пропало…

— В обход. Вон там, слева, — майор прорисовал рукой дугу. — Но сразу предупреждаю, идти долго, через буераки. Больше никак, Павел Андреевич…

— Так какого мы еще здесь! Пошли. Вы, в туфельках, и ты, Мария, остаетесь здесь.

— Ага, сейчас, — фыркнула Маша. — Только трусы подтяну. Давай без этого, Павел Андреевич, чтобы не пришлось потом нарушать твои приказы. Парни, вам там точно делать нечего, — повернулась она к «молодежи». — Дуйте в отдел, обрисуйте ситуацию, пусть готовят подкрепление и блокируют дороги на севере… Я правильно мыслю, Павел Андреевич?

— Примерно, — проворчал Аверин. — Ладно, пойдем впятером, — он хмуро уставился на помалкивающих офицеров своей группы. — Не по уму мы сегодня одеты, но ладно, не возвращаться же…

— Минутку! — спохватился Хлебников и бросился к багажнику своей «Нивы», выбросил в траву пару резиновых сапог, свернутую прорезиненную куртку, два флакончика «Дэты». — Мария Сергеевна, облачайся и не вздумай возражать. Вы даже не представляете, что там в лесу. Хорошо хоть земля сухая. И набрызгайтесь от души, комары уже ждут. Это в городке их нет, а в лесу — просто прорва…